Она устала. Устала тащить на себе тяжесть этого брака, этих условностей, этой вечной игры. Отношения, которые даже отношениями назвать было нельзя — просто договор, скреплённый редкими, механическими актами близости.

Она надела то самое бельё из красного кружева — соблазнительное, дразнящее, приобретённое специально для этого вечера. Оно облегало её тело, обещая то, что было строго регламентировано. Но сегодня это обещание вызывало лишь тошноту.

Приход Маэля она ощутила ещё до скрипа двери — изменением температуры в комнате. Он вошёл, и пространство наполнилось тяжёлой, безграничной силой. Она наблюдала в зеркало, как он раздевается в дальнем углу. Его движения были точными, лишёнными суеты. Мускулистое тело, шрамы, холодная кожа — всё в нём было воплощением абсолютного контроля, в том числе и над собственными эмоциями. Ни один мускул не дрогнул на его лице, когда он подошёл к ней сзади.

Его пальцы коснулись шёлка её халата. В этот миг Лили увидела в зеркале нечто, заставившее её сердце сжаться: в его глазах, обычно абсолютно пустых, мелькнула тень… не удивления, не гнева, а скорее лёгкого недоумения, как если бы дорогие часы внезапно показали неверное время. Это было так мимолётно, что можно было принять за игру света. Но для Лили, изучавшей каждую его эмоцию долгие годы, это стало последним подтверждением. Его беспокоил не её отказ, а нарушение установленного порядка.

И это окончательно добило её.

Она мягко, но неумолимо вернула халат на место. Её движение было не вызовом, а капитуляцией. Затем она поднялась, прошла к кровати и молча легла под одеяло. Она не просто отказывала ему в сексе. Она отказывалась от самой надежды.

Маэль стоял несколько секунд, его неподвижная фигура отбрасывала длинную тень. Внутри него, за слоями льда и расчёта, шевельнулось что-то древнее и почти забытое — не обида, а раздражение от нарушения идеального механизма их сосуществования. Но это чувство было мгновенно подавлено, упаковано и убрано в самую дальнюю кладовую его сознания. Он развернулся и лёг на свою сторону кровати, повернувшись к ней спиной.

В наступившей тишине Лили поняла страшную истину: её отказ ничего не изменил. Он не сердился, не был ранен, не чувствовал ничего. Её бунт остался незамеченным в самой главной инстанции — в его сердце, если оно у него вообще было. И под шёлковым одеялом, в своём соблазнительном белье, она чувствовала себя не победительницей, а самой одинокой женщиной.

На утро Лили проснулась от пронзительного крика под собственным окном. Она лежала на боку, спиной к центру кровати, и первым, что она осознала, была непривычная лёгкость в мышцах и странное, почти неестественное спокойствие. Пространство за её спиной было пустым — не просто физически: не слышно было ровного, тяжёлого дыхания, не чувствовалось исходящего от его тела тепла, будто от раскалённой печи.

Она медленно перевернулась. Его половина кровати была безупречно застелена, подушки взбиты и лежали строго параллельно. Ни намёка на то, что там кто-то спал. Эта идеальная пустота была красноречивее любого слова. Обычно, в те редкие дни, когда она позволяла себе прижаться щекой к его груди и забыться тяжёлым, бесконечно глубоким сном, она просыпалась первой. Он же лежал, не двигаясь, пока она не отстранялась, давая ему понять, что ритуал окончен. Сегодня ритуала не было. И его ответом стало это безупречное, ледяное отсутствие.

Она села на краю кровати, и странное дело — тягостное напряжение вчерашнего вечера куда-то ушло. Вместо него внутри плескалась почти легкомысленная энергия. Она глубоко вздохнула, расправляя плечи. Вчерашний отказ, эта крошечная победа, казалось, смыла с неё слой невидимой грязи. Она решительно отбросила все мысли о нём, о его молчании, о той пропасти, что зияла между ними. Сегодня их не было. Она нарочно, с почти физическим усилием воли, стёрла их из своей памяти.

— Служанка! — её голос прозвучал уверенно и звонко, нарушая утреннюю тишину опочивальни.

Дверь приоткрылась, и в щель проскользнула юная тёмная. Её рог был ещё не до конца сформирован, а хвост нервно подрагивал. Девичьи глаза, широко распахнутые от благоговейного ужаса, устремились на Лили — и замерли. На лице служанки застыла смесь изумления и растерянности. Обнажённое лицо королевы, с его хрупкой красотой и пронзительной ясностью черт, казалось ей чем-то запретным, интимным до неприличия.

— Воды, — коротко бросила Лили, не удостоив её смятения вниманием. — И приготовь моё тёмно-синее платье, с серебряной вышивкой.

Служанка кивнула, заторопилась, и через несколько минут вернулась, неся массивное позолоченное блюдо с дымящейся ароматной водой, губки и полотенца. В её руках, помимо привычных атрибутов утреннего туалета, была небольшая, изящная коробочка, перевязанная тусклой шёлковой лентой.

— Ваше величество… — прошептала девушка, ставя блюдо на туалетный столик. — Это… это хозяин велел передать вам.

Лили, уже протянувшая руку к кувшину, замерла. Её взгляд, тёплый и рассеянный секунду назад, резко сфокусировался на коробке. Он был холодным и подозрительным. Она не притронулась к подношению, лишь медленно провела пальцами по поверхности тёплой воды, словно проверяя её температуру.

— Открой, — приказала она, и в её голосе не осталось и следа утренней лёгкости.

Служанка, трясясь от страха, повиновалась. Её пальцы плохо слушались, но она развязала ленту и приподняла крышку. Внутри, на чёрном бархате, лежал набор флаконов и стиков — румяна, подводка для глаз, помада оттенка засохшей крови. Дорогие, безупречные, бездушные.

— Это… это косметика, ваше величество, — выдавила служанка, силясь на службу. — Говорят, это самый дорогой бренд во всех…

Её слова были грубо оборваны. Лили засмеялась. Это был не смех, а резкий, горловой, истерический звук, который так же внезапно и оборвался, словно ей перерезали горло. Всё её хорошее настроение, эта хрупкая утренняя иллюзия, рассыпалась в прах, обнажив под собой старую, гноящуюся рану. Вчерашняя горечь, злость и ощущение унижения нахлынули с новой, удвоенной силой.

Она повернулась к служанке, и её прекрасное, лишённое косметики лицо исказила гримаса горькой насмешки.

— Я настолько отвратительна без макияжа? — прошипела она, но слова эти были обращены не к испуганной тёмной. Они были обращены в пустоту, к нему, к тому, кто осмелился прислать ей этот намёк, этот молчаливый укор её подлинному лицу.

Служанка, бледнея, залепетала что-то о красоте королевы, о том, что это просто подарок…

— Исчезни, — холодно, без повышения тона, произнесла Лили.

И служанка исчезла, растворившись в воздухе вместе со своим страхом и нелепыми оправданиями. Лили осталась одна, глядя в зеркало на своё отражение — уязвимое, настоящее, и теперь снова оплёванное.

Позолоченные часы на камине отбили десять ударов, когда Лили наконец сошла в столовую. Её выход был рассчитан с театральной точностью: платье синего бархата с серебряной паутиной вышивки, волосы, уложенные в строгий низкий хвост, и лицо — безупречная маска, на создание которой ушёл без малого час. Каждый штрих подводки, каждый румянец был нанесён с ожесточённой тщательностью, будто она не просто красилась, а ковала новую броню, звено за звеном.

Столовая встретила её гулкой тишиной, нарушаемой лишь мерным тиканьем часов и потрескиванием поленьев в огромном камине. Маэль сидел во главе стола, погружённый в чтение какого-то документа. Перед ним стоял пустой фарфоровый сервиз; он, судя по всему, уже позавтракал. Возлежа в массивном кресле, он казался монументальным, словно высеченным из тёмного, отполированного гранита. Он не поднял глаз при её появлении.

Лили скользнула к своему месту, и лишь лёгкий шелест её платья нарушил мёртвое молчание.

— Где Ноктифер? — спросила она, разламывая золотистую булочку.

Маэль медленно опустил свиток. Его глаза, плоские и тёмные, как отполированный обсидиан, наконец устремились на неё.

— Упражняется с мечниками, — ответил он ровным, лишённым интонации голосом, в котором не было ни капли интереса.