— Тогда научи меня, — его губы искривились в подобии улыбки, но в глазах не было ни капли веселья. — Скажи, какие слова должны прозвучать.

Она замолчала, захлёстываемая волной паники и чего-то ещё, тёплого и предательского, что пульсировало внизу живота, напоминая о её собственной, постыдной реакции. Комната вдруг стала очень тесной, а воздух — густым, сладким и дурманящим.

— Некрия, моё имя? — его голос прозвучал тихо, но с такой сокрушительной силой, что перекрыл все другие звуки в мире. — Я приказываю тебе.

Сердце Некрии остановилось, а затем забилось с такой бешеной силой, что ей стало дурно.

— Нет, — выдохнула она, и её протест прозвучал жалко и беспомощно. — При всём моём уважении к в-ва…

Он замолчал, отступил. Его глаза сузились, изучая её — её сжатые пальцы, учащённое дыхание, выписывающее на её шее предательскую пульсацию, испуганный блеск в глазах, который она тщетно пыталась скрыть.

— Подойди ко мне, — произнёс он ровным, низким голосом, не оставляющим места для возражений.

Холод пробежал по её спине. Это был уже не урок. Это было нечто другое.

— Зачем? — спросила она, и голос её предательски дрогнул, выдав весь её страх.

— Потому что я так сказал, — его губы тронула едва заметная, победоносная улыбка. — Разве приказ требует объяснений? Подойди. Ко. Мне.

И тут же сам притянул к себе девушку. Его свободная рука скользнула по её талии, ладонь прижалась к её спине, чувствуя, как мелкая дрожь пробегает по её телу.

— Ты сказала — приказ должен быть неоспоримым. Я жду исполнения.

— Я не могу, — её голос был слабым, лишённым всякой убедительности. Она чувствовала жар его кожи сквозь тонкую ткань платья, слышала его учащённое дыхание, смешивающееся с её собственным. Её воля таяла, как лёд под палящим солнцем, оставляя после себя лишь смятение и странное, запретное любопытство.

— Ты можешь, —это не было просьбой. Это было утверждением. Проклятием. — И ты сделаешь это. Сейчас же.

Его слова повисли в воздухе. Некрия, глядя в его тёмные глаза, полные победной ярости и голода, — поняла, что никакие отговорки уже не помогут. Игра, которую она начала, превратилась в нечто настоящее, опасное и неудержимое.

— Интонация… интонация неплохая, но… — она попыталась ухватиться за последнюю соломинку, за свою роль учителя, — тебе нужно больше уверенности…

— Я никогда не был так уверен в своей жизни, — прошептал он, и в его голосе не было ни капли сомнения. — Поцелуй меня. Сейчас же.

Она отшатнулась, как ужаленная, вырвавшись из его объятий. Сердце колотилось где-то в горле, а в ушах стоял оглушительный звон.

— Нет! Я не могу!

На его лице появилось выражение горького разочарования, настолько искусного, что оно казалось подлинным. Он отступил на шаг, его плечи опустились.

— Видишь? — его голос прозвучал тихо и устало. — Они были правы. Моим приказам не подчиняются. Даже ты, которой за это платят. Значит, всё это… — он широким жестом обвёл комнату, — всё это бесполезно. Наши уроки. Этот договор. Всё можно отменять.

Упоминание договора, Берты, возможного провала и позора ударило по Некрии с новой силой. Страх перед гневом начальницы, перед потерей работы, перед возвращением в ту нищету и безысходность, из которой она выбралась, оказался сильнее страха перед ним.

— Нокт! — вырвалось у неё, отчаянно, в попытке остановить его. — Я… я просто…

Но он уже повернулся к ней спиной и медленно, с преувеличенной неспешностью, направился к креслу.

Он опустился в него, развалившись с видом полного безразличия, и уставился на неё тем тяжёлым, выжидающим взглядом, от которого кровь стыла в жилах.

— Интонация неплохая, — сказал он, и в его голосе снова зазвучали опасные, хищные нотки. — Но я жду исполнения другого приказа.

Он откинулся на спинку кресла, сложив руки на груди. Его поза была расслабленной. Он был хищником, загнавшим добычу в угол и теперь наблюдающим за её предсмертными метаниями. И Некрия, стоя посреди комнаты, с разрывающимся от противоречий сердцем, не понимала, только одного — кто этот незнакомец перед ней.

Несколько томительных минут она стояла в оцепенении, глядя на его неподвижную фигуру. И всё же, сделав над собой невероятное усилие, она заставила себя сделать шаг вперёд.

— Ноктифер… Нокт… — её голос дрожал. — Пожалуйста… Давайте… давайте не будем…

Он молчал. Его взгляд был прикован к ней, но в нём не было ни ожидания, ни нетерпения — лишь холодное наблюдение.

Ещё шаг. Теперь она была достаточно близко, чтобы видеть, как тени играют в его тёмных глазах.

— Я… я сделаю всё, что вы скажете… — прошептала она, чувствуя, как предаёт саму себя. — Только не разрывайте договор…

Он не ответил. Тишина в комнате стала давящей, звенящей. И тогда, с чувством обречённости, она медленно наклонилась к нему, закрывая глаза, готовая коснуться его губ своими.

Но в последний миг его рука мягко отстранила её.

— Довольно, — произнёс он тихо. Его голос снова был ровным, без единой эмоции. — Всё-таки, я не свой отец.

Он поднялся с кресла, поправил воротник, рукава. Его движения были спокойными и точными, будто только что не происходило ничего из ряда вон выходящего. Решительно он направился к двери.

— Прошу прощения за моё поведение, — сказал он, глядя куда-то мимо неё. В его глазах не было ни капли раскаяния — лишь холодная, отстранённая вежливость. — Это было… неподобающе.

Урок восьмой

Три дня, выторгованные Бертой, оказались для Некрии не отдыхом, а иной формой пытки. Берта, словно мстя за вынужденное унижение в дворцовом зале, засыпала её работой: ворохи отчётов, требующих вычитки, десятки посылок для разноски по всему городу, бесконечные мелкие поручения, от которых звенело в ушах и подкашивались ноги.

Одно из таких поручений привело её к витрине элитного бутика. И тут её взгляд, скользнув по идеально прозрачному стеклу, наткнулся на ледяной, всевидящий взор Лили. Сердце Некрии упало. Она резко отвернулась, прижала свёрток к груди и почти побежала прочь, растворяясь в толпе, словно испуганная ящерица. Мысль, что королева могла узнать её, показалась ей ужаснее любого гнева Берты.

Лили, стоявшая среди стеллажей с шёлком и кружевами, даже бровью не повела. Лишь уголок её рта дрогнул в подобии улыбки. Она медленно вернулась к каталогу, листая его страницы с видом абсолютного безразличия.

— Всё будет доставлено во дворец к вечеру, ваше величество, — нарушила тишину продавщица, с ядовито-розовыми волосами. — И, как всегда, бонус от заведения.

Она протянула Лилит помимо основного заказа небольшой чёрный пакет. Та взяла его и молча покинула город.

Вечер уже перевалил за полночь, когда Лили сидела у своего туалетного столика в опочивальне. Дворец погрузился в сон, и лишь пламя свечей бросало трепещущие тени на стены, словно повторяя танец её давно угасших надежд.

Она неспешно опускала руки в позолоченное блюдо с розовой водой. Прохладная жидкость омывала кожу, смывая не только следы дневной пудры, но и невидимую грязь унижений и холодных взглядов. Вытерев лицо тончайшей тканью, она подняла глаза на зеркало.

Без привычного слоя косметики её лицо казалось другим — более хрупким, уязвимым, но оттого и бесконечно более прекрасным. Черты обрели резкость, глаза, лишённые подводки, казались больше и глубже, а на скулах лежал лёгкий румянец, который не могла дать ни одна помада. Это была её истинная суть, тщательно скрываемая под маской безупречной королевы.

Глядя в отражение, она вспоминала тысячи мелких деталей: как подбирала духи, которые ему когда-то понравились; как меняла бельё, надеясь увидеть в его глазах искру; как создавала атмосферу, молясь на случайный взгляд, задержавшийся на ней на секунду дольше обычного. Всё это было бесполезно. Её любовь, её надежды, её попытки достучаться — всё разбилось о его вечную, непробиваемую холодность.

Всю неделю её тело и разум жили в ожидании этого вечера. День, когдаонприходил к ней. И впервые за все годы она поняла: больше не может.