– Эльза! – говорил он, когда получал очередное приглашение из Англии, Франции или Японии. – Собирай чемоданы!

– И куда мы направляемся на этот раз?

Куда бы Эйнштейн ни приезжал, представители высшей власти непременно хотели пожать ему руку и спрашивали у него совета по разным вопросам. Как будто он стал хранителем знаний в совершенно новой библиотеке. Библиотекарем, пересмотревшим правила, по которым всех уже триста лет учили расставлять книги на полках. И доказавшим, что помимо всем известных книг есть немало новинок и поэтому в библиотеке пора менять правила.

В Париже, когда его поезд прибыл на вокзал, перрон заполонила такая толпа фотографов, что Альберту пришлось сбежать из вагона через задний выход, а затем быстро скрыться в метро. Но перед возвращением домой он попросил друзей показать ему места, по которым прокатилась война.

Они взяли машину и направились на северо-восток от Парижа. Друзья проезжали мимо разрушенных деревень, в которых все дома сровняли с землёй, мимо уничтоженных лесов и разбитых дорог. Эйнштейна эти картины привели в такой ужас, что он надолго замолчал, не в силах произнести ни слова. И наконец заговорил:

– Сюда нужно привозить школьников со всего мира, чтобы они поняли, что война – это не литературные выдумки… это только гибель и разрушение…

Они проехали через город Сен-Кантен и лежащий в руинах Реймс. Остановились пообедать в небольшом ресторанчике, на террасе под навесом, оплетённым глициниями.

Сидевшие за соседним столиком французы, два офицера и дама, узнали Эйнштейна, встали и поприветствовали его поклоном.

– Но я ведь ничего не сделал! – воскликнул учёный. – Я даже не воевал!

Однако это «ничего» тоже было весьма относительно.

По их приезде в Англию Альберту и Эльзе предоставили комнату, которая по размерам была больше, чем вся их квартира в Берлине. А за дверьми постоянно дежурил слуга. Более того, Альберту впервые в жизни пришлось иметь дело с дворецким, хотя он понятия не имел, как в таких случаях себя ведут, и ему хотелось просто сбежать. За ужином архиепископ Кентерберийский заметил, что Эйнштейн похож на актёра, загримированного под учёного.

– Спасибо Германии за то, что она защитила гений Эйнштейна, – начал лорд Холдейн свою знаменитую речь. – Это он сделал так, чтобы из нашей Вселенной убрали все прямые пути, кроме двух, которые пребудут с нами всегда: закона и справедливости. И пускай наши народы никогда не забывают о них, продвигаясь плечом к плечу по параллельным дорогам прогресса, который, вопреки Евклиду, в конечном итоге приведёт их к взаимной дружбе и согласию со всеми остальными странами мира.

Слишком много общения, слишком много людей – Альберту всё это давалось нелегко. Но он очень старался.

После поездки в Америку он сделал вывод, что мужчины там слишком много работают, а женщины тем временем тратят заработанные мужьями деньги.

Эйнштейну ставили в вину, что он не верит в Бога. Но он возражал: «За всей этой энергией, наполняющей Вселенную, должно всё-таки что-то быть».

Ему никогда не изменяло чувство юмора.

Однажды, когда они встретились в Голливуде с Чарли Чаплиным, великий актёр немого кино заметил:

– Знаете, люди аплодируют мне, потому что понимают всё, что я говорю им, пусть и без слов. А вам они аплодируют, потому что не понимают ни одного вашего слова.

– Простите, что вы сказали? – тут же переспросил Альберт.

Эйнштейну всегда нравилось сверять свои теории с идеями других учёных. Сам Зигмунд Фрейд, отец психоанализа, соглашался с ним в том, что людям присуща бессмысленная страсть к разрушению.

Индийский философ Рабиндранат Тагор однажды обсуждал с Эйнштейном природу истины. По мнению Тагора, истина зависела от познающего её человека. А по мнению знаменитого физика, истина лежала за пределами мира людей.

– Странно слышать это от создателя теории относительности, вы не находите? – сказал ему Тагор с улыбкой.

Но не только это казалось странным во взглядах Альберта Эйнштейна. Он был убеждён, что по окончании Первой мировой войны Германия выберет миролюбивую политику, однако в глубине души по-прежнему сомневался в немцах. И немцы тоже стали в нём сомневаться: кто он такой, этот неряшливый еврей? Почему он обсуждает судьбы Германии с королями и президентами, разъезжая по всему миру? В военное время он и пальцем не пошевелил, чтобы помочь своей стране. Более того, он открыто выступал против войны!

Вскоре появилось даже Общество анти-относительности, которое одну из своих первых конференций решило провести в Большом зале Берлинской филармонии. Когда Эйнштейн узнал об этом, он тоже отправился в филармонию, сел в первом ряду, прослушал всех выступавших, а по окончании сказал, что очень весело провёл время.

На самом деле, однако, поводов для смеха становилось всё меньше. Социальное напряжение в Германии всё нарастало. В стране начинали постепенно ненавидеть всех иностранцев.

– Оставайтесь здесь, в Берлине, господин Эйнштейн! – уговаривали его коллеги. – Вы нужны своей стране.

Но это была не его страна. У него не было своей страны. Его страной стала Вселенная.

На учёного продолжали сыпаться награды, а он всё так же старался избегать публичности. Когда Эйнштейну присудили Нобелевскую премию по физике, он отдал все деньги Милеве, бывшей жене, которая осталась жить в Цюрихе с двумя их сыновьями.

К 1922 году обстановка в стране накалилась ещё сильнее. Пошли слухи о том, что с ненадёжными гражданами нужно расправиться. И, если верить тем же слухам, вторым в списке тех, с кем планировали разобраться, оказался именно Эйнштейн, еврейский физик, работавший в Берлине.

Альберт и Эльза,

к этому времени уже ставшие мужем и женой, жили в Берлине, в доме номер пять на Габерландштрассе.

Эльза вела хозяйство, а её дочь, падчерица Эйнштейна, выполняла обязанности его секретаря. Почти всё время он проводил в комнате-башенке, расположенной на углу здания и выходившей окнами на соседние крыши. Подняться в неё можно было по узкой внутренней лестнице. В загромождённой книгами комнатке, в простенке между двумя окнами, пристроился круглый стол, вечно заваленный газетами, книгами, стопками брошюр и рукописными заметками учёного. Входить в башню никому не разрешалось, даже для уборки.

Здесь Альберт изо дня в день продолжал напряжённо трудиться. Но что же занимало его ум теперь, после того как он полностью завершил и представил миру общую теорию относительности?

Он искал ещё более обобщающую теорию – единую теорию поля, которая, по его словам, объяснила бы вообще всё. Почему вращаются планеты, почему свет распространяется именно с такой скоростью, почему Земля притягивает падающий камень, почему блестит алмаз, почему химический элемент радий нестабилен, водород такой лёгкий, а свинец тяжёлый, почему электричество бежит по проводам и ещё миллионы «почему», связанных с материей, энергией, временем и пространством.

Многим Альберт Эйнштейн казался странным и даже не вполне нормальным. Недавно созданная в Германии Национал-социалистическая партия назвала его своим главным врагом. Из печати даже вышла книга «Сто авторов против Эйнштейна» – хотя эти авторы не смогли представить ни одного факта, который опровергал бы теорию относительности.

Вокруг Эйнштейна сгущались тучи. Но он не сломался – казалось, он вообще ничего не замечал. Он обладал удивительной способностью не думать о том, о чём думать не хотелось, будь то нацисты, неоплаченные счета или его собственные сыновья, которых он фактически бросил.

Напряжённая атмосфера никак не отразилась и на его чувстве юмора: однажды он поспорил, что снимет пиджак, оставаясь в верхней одежде, и несколько часов крутился и извивался в пальто, пока ему это не удалось. Иногда он запирал в лифте пришедших к нему гостей и они катались вверх и вниз, пока он не решал, что пора остановить лифт на своём этаже. Для него по-прежнему было в порядке вещей внезапно прервать разговор и начать исписывать уравнениями первое, что попадётся под руку: будь то листок бумаги, неоплаченный счёт из лавки, носовой платок лорда или даже штора на приёме у королевы Бельгии. А смокинг он продолжал называть «этот, как там его».