Кто этот неизвестный молодой исследователь? Откуда он вообще взялся? Он немец? Или швейцарец? Где он преподавал? Как, неужели нигде? Он простой сотрудник патентного бюро?

«Наверное, у него не всё в порядке с головой», – думали многие.

Многие, но не Макс Планк, основоположник квантовой физики и отец квантовой механики, величайшее научное светило своего времени.

Планк думал иначе. Прочитав изложение теории относительности, он сказал:

– Эйнштейн прав! Я хочу с ним познакомиться!

Слова великого учёного всколыхнули Берн, как небольшое землетрясение. Казалось, даже горы вокруг вздрогнули. В швейцарский город полетели письма от выдающихся учёных со всей Европы, а вскоре стали приезжать и они сами. Хендрик Лоренц из Германии, Эрнст Мах из Австрии, мадам Мария Кюри из Франции, Эрнест Резерфорд из Бельгии, Макс Планк и Вальтер Нернст из Берлина… Им всем очень понравилось новое слово «относительность».

Альберт не привык к такому вниманию, оно его и радовало, и смущало. Он радушно принимал гостей, был вежливым и внимательным, отвечал на приглашения и вопросы. Рассказывая о теории относительности, Эйнштейн признался, что расширяет её, чтобы она выглядела ещё более убедительной.

Когда он не знал, как решить ту или иную научную проблему, он брал скрипку и начинал играть. Он мог часами музицировать, глядя в окно. Или уходил на озеро и катался на лодке. Это всё, что ему было нужно.

Наконец учёного заметили и в Берне, где ему предложили должность приват-доцента[3]. Он согласился и стал знакомить с теорией электромагнитного излучения четырёх студентов. Вскоре их осталось трое. А в конце концов – только один, которого Эйнштейн пригласил заниматься у себя дома, где ему было намного проще вести занятия.

Когда ему предложили занять пост старшего преподавателя в Цюрихском университете, он смог уволиться из патентного бюро.

Студенты его любили: он казался слегка сумасшедшим, ни под кого не подстраивался, отличался остроумием и любил рассказывать о том, какие твердолобые учителя преподавали у него в гимназии. Он расхаживал по аудитории, задавал вопросы, с ходу мог объяснить что угодно, не пользовался записями и просил студентов, если нужно, останавливать его. А по окончании лекций любой из них мог составить ему компанию в кафе «Террасс» и продолжить разговор.

– Ну, так мы идём забирать твой диплом доктора наук? – спросила Милева.

Эйнштейн медлил. В смокинге он чувствовал себя пингвином. Но таковы были требования этикета, так что в конце концов он зашагал вверх по лестнице. Милева шла за ним.

– Альберт!

– Что?

– Носки!

– Что носки?

– Ты без носков! Нет… нет… Ты не можешь прийти на торжественную церемонию… без носков!

– А почему бы и нет?

– Потому что так не делают!

– А почему так не делают?

– Потому что есть правила, есть абсолютные нормы!

– Ну и что? Не зря же я придумал относительность! И потом, Милева, неужели ты думаешь, что мне не вручат диплом, если я буду без носков?

Ах, Прага!

Именно в этом старинном богемском городе Альберт Эйнштейн стал профессором. Не просто старшим преподавателем, как в Цюрихе, а настоящим университетским профессором, под стать известным учёным.

Там же он заметил ещё много чего. Например то, что они с Милевой уже не так хорошо ладят, как раньше. А может, у них никогда и не было хороших отношений? Он видел это, но не мог понять, в чём причина. Может быть, дело в том, что, выйдя за него замуж, Милева забросила физику? Или в том, что их второй ребёнок, Эдуард, требовал слишком много внимания?

Альберт ничего не понимал. Сначала Милева была недовольна тем, что у них постоянно не хватало денег. А теперь, когда денег достаточно, она недовольна им. Какие же всё-таки люди нелогичные!

В Праге от учёного не ускользнуло и непонятное положение евреев. Тут было что-то чуднóе: пражские евреи жили отдельно от остальных горожан, занимая несколько кварталов, называемых гетто. В этом лабиринте переулков маленькие дома так тесно жались друг к другу, словно искали утешения.

Он родился в Германии, отказался от немецкого гражданства и получил швейцарский паспорт, но всё равно к нему относились странно. И не потому, что был профессором. Не потому, что вечно ходил с растрёпанной шевелюрой…

Как-то Эйнштейн прогуливался по улицам, погрузившись в свои мысли: обдумывал, как завершить теорию относительности, которая ещё не дала объяснение таким явлениям, как ускорение и сила гравитации. Он остановился возле еврейского кладбища, основанного в пятнадцатом веке, одного из старейших в Европе. Эти надгробные камни стояли здесь по пятьсот лет!

На могилах семейства Фишер Альберт разглядел изображение рыбы. Надгробия семьи Хирш украшали резные фигуры оленя. На некоторых могильных памятниках барельефы были едва различимы. И вдруг прямо перед собой он заметил изъеденный временем, полуразрушенный надгробный камень на могиле раввина Иегуды Лёва, друга величайшего астронома шестнадцатого века Тихо Браге.

Альберт наклонился, счищая мох со старого камня. Вздохнул и еле слышно произнёс:

– Любовь, дружба и политика принадлежат настоящему. А хорошее уравнение принадлежит вечности.

И с этими словами направился домой, осенённый новой идеей.

Ах, Берлин!

Хотя Европа жила предчувствием мировой войны, Альберт Эйнштейн решил вернуться в Германию. Ему предложили возглавить в столице Институт кайзера Вильгельма, и он принял это предложение. Помимо самой должности ему пообещали начать строительство обсерватории, которая перейдёт в полное его распоряжение, чтобы он смог завершить работу над теорией относительности.

– А мы? – спросила его Милева. – Ты и вправду хочешь, чтобы наши дети мотались туда-сюда?

Но Альберт ничего и слышать не хотел. Пришлось всей семье переезжать в Берлин.

Вскоре после приезда один из коллег Эйнштейна по фамилии Фрейндлих пригласил Альберта с женой на семейный ужин. Госпожа Фрейндлих накрыла стол скатертью для особых случаев. И вот, когда все приступили к трапезе, Альберт в задумчивости не придумал ничего лучше, чем отодвинуть свою тарелку и начать выводить новые уравнения прямо на скатерти.

Хозяйка дома побледнела. Супруг еле привёл её в чувство. После этого Эйнштейнов ещё долго никто не звал в гости.

Между тем ситуация становилась всё напряжённее – как в семье Эйнштейнов, так и в стране в целом. Летом 1914 года война казалась уже неизбежной. Альберт отправил Милеву с детьми в Цюрих, в нейтральную Швейцарию, а сам остался в Германии.

Когда в Европе разразились боевые действия, многие учёные, коллеги Эйнштейна, с готовностью предложили свои знания военным. Например, химик Фриц Габер, обладавший немалым опытом, изобрёл способ применять на поле боя ядовитые газы. А его английский коллега Линдеманн помогал Королевским военно-воздушным силам, хотя его и понизили в должности до простого лаборанта. Многие профессорá, уже непригодные для службы, участвовали в митингах и подписывали петиции в поддержку солдат на фронте.

Многие, но не Альберт. Он же, наоборот, подписал воззвание против войны.