– В мирное время учёный принадлежат миру, но во время войны – только своей стране! – заявил однажды его коллега Фриц Габер.

– Главная проблема скорее в том, чтобы понять, нужна ли вообще людям война, – ответил Альберт, – или можно её избежать.

Он не пошёл служить. Не принимал в войне никакого участия. Не помогал ни словом, ни делом. Пока Берлин мало-помалу становился всё безлюднее, Эйнштейн целыми днями напролёт, уединившись в лаборатории, занимался исследованиями.

В разгар мировой войны он пребывал в полном мире с собой. Он спал, пока кто-нибудь не будил его. Ел, если ему предлагали еду. Возвращался домой, когда говорили, что уже ночь. И отправлялся в лабораторию, когда ему напоминали, что пора на работу. Он заметно похудел. Все приходившие ему письма накалывал на мясницкий крюк, который водрузил у себя дома.

– А когда на крюке больше не останется места? – спросил однажды его друг.

– Я брошу всё в печку.

Тонули корабли. Пылали фермы и поместья. Страдали люди. Альберт засыпал над книгами. Он размышлял и худел. Часто предавался фантазиям и, фантазируя, словно возвращался в детство.

К ноябрю 1915 года в главном труде его жизни всё встало на свои места. Общая теория относительности была закончена. Поведение Меркурия – планеты, которая никак не хотела подчиняться законам Ньютона, – получило объяснение благодаря совершенно новой теории. И объяснить всё сумел этот вечный бунтарь – Альберт Эйнштейн.

Для этого ему пришлось отказаться от постулатов своего первого учителя, того самого Евклида, который так вдохновлял его в детстве. Дело в том, что геометрия древнегреческого математика, описывающая прямые линии и треугольники, могла объяснить вещи, которые окружают нас в обычной жизни. Но она не годилась для объяснения законов Вселенной. Вселенная намного сложнее нашей повседневной реальности, и геометрия Вселенной должна быть такой же сложной.

Поэтому Эйнштейн обратился к геометрии господина Римана. Этот математик придумал теоретическое пространство, в котором параллельных прямых не существует, сумма внутренних углов треугольника не равна ста восьмидесяти градусам, а перпендикулярные прямые не сходятся в одной точке. И, исходя из этого, Эйнштейн начал формулировать новые законы Вселенной, которую рассматривал уже не как плоскость с прямыми линиями, а как искривлённое пространство.

Это был мир чистой математики, мир простой, восхитительной красоты. Он описывался настолько гармоничными уравнениями, что при первом же взгляде на них Эйнштейн понял: они не могут быть неверными. «Это ход мыслей самого Бога», – подумал учёный.

Он записывал и переписывал формулы вместе со своим другом Давидом Гильбертом, помогавшим ему в области чистой математики. В этой сфере Альберту не хватало научных знаний для продолжения исследований. Когда Эйнштейн завершил работу, даже Гильберт был потрясен полученным результатом. Казалось, они уловили часть Божьего замысла и заключили его в крепость из цифр и арифметических знаков.

– Альберт, – обратился к другу Гильберт, – ты действительно веришь, что всё можно выразить математическими терминами?

– Да, – ответил тот. – Но это было бы бессмысленно.

– Почему?

– Потому что в нас есть нечто особенное.

Гильберт ждал объяснений.

– То, что отвечает за наши чувства. Мы же не станем утверждать, что симфония Бетховена – просто колебания звуковых волн, испускаемых инструментами? Согласен? Симфония – это прежде всего красота. Цифры и формулы, к которым мы пришли, тоже по-своему красивы. Но настоящая красота – это нечто более великое, чем найденные нами цифры.

Там же, в Берлине,

жила дальняя родственница Альберта, её звали Эльза Левенталь.

Красотой она не отличалась. Скромная женщина невысокого роста, она ничего не понимала в физике, но была милой, внимательной, терпеливой, одна воспитывала двух дочерей и с благоговением относилась к работе Эйнштейна. И пока Милева жила в Швейцарии, Альберт и Эльза начали встречаться.

Между тем война разгоралась, становясь всё более жестокой. Что не помешало английским учёным из Лондонского королевского общества[4] ознакомиться с общей теорией относительности, от которой они пришли в восторг. Теория прекраснейшая – но всё-таки не более чем теория. И какой бы революционной она ни была, она всё равно требовала доказательств. А пока шла война, получить эти доказательства было очень трудно. Правду говоря, практически невозможно.

Существовал единственный способ доказать теорию Эйнштейна – организовать экспедицию в Атлантический океан, который патрулировали тогда немецкие подводные лодки, и понаблюдать оттуда за очередным солнечным затмением. Если Эйнштейн прав, то во время затмения можно будет увидеть, как лучи света, проходя вблизи Солнца, искривляются под действием его гравитационной силы. То есть убедиться, что даже лучи света… изгибаются.

Война войной, а полные солнечные затмения происходят не чаще, чем раз в три или четыре года. Организация экспедиций (а их было две) требовала смелости, граничащей с безрассудством. Даже толики безумия. Но в итоге одна группа исследователей отправилась в регион Собрал на севере Бразилии, а другая – на остров Принсипи в Атлантическом океане.

В день затмения на Принсипи небо затянуло тучами. Разразился ливень, и увидеть Солнце было невозможно. Артур Эддингтон и Эдвин Коттингем, представлявшие Лондонское королевское общество и Королевское астрономическое общество, опасались, что все их старания пропадут даром. В десять часов утра дождь всё не прекращался. В одиннадцать тоже. И только к полудню небо прояснилось.

В половине второго, когда пылающий солнечный шар оказался почти полностью закрыт чёрным диском Луны, исследователи сделали первый снимок на фотопластинку. Затем второй. Пятый, десятый… Всего вышло шестнадцать стеклянных пластинок. После чего небо снова заволокло тучами. Не уверенные, что у них что-то получилось, с замиранием сердца они приступили к проявлению изображений. За ночь делали по две фотографии, и так трудились шесть ночей подряд.

Первые две фотопластинки вышли очень мутными. Такими же оказались и третья, и четвертая, и пятая. Исследователей охватывало отчаяние, но они не сдавались.

Шестая пластинка. Седьмая. Восьмая. Девятая…

Только добравшись до последних двух, они наконец увидели Солнце. А вокруг солнечного диска – яркие лучи, которые…

– Они не прямые, – сказал Эддингтон. – Они изгибаются.

– Этот сумасшедший Эйнштейн прав, – кивнул Коттингем.

Свет тоже имеет вес.

А значит, теория относительности – самая важная теория, созданная со времен сэра Исаака Ньютона, – оказалась правильной.

Утром 7 ноября 1919 года

Альберт Эйнштейн проснулся не просто знаменитым, а самым известным человеком в мире[5].

Улица, на которой он жил, была всё ещё перекрыта противотанковыми заграждениями. Но война уже закончилась, и люди хотели поскорее забыть о вражде и обо всех ужасах, которые им пришлось пережить. Им хотелось надеяться и мечтать, глядя на звёзды, их манила новая Вселенная, предсказанная немецким учёным и подтверждённая английскими астрономами.

В новой теории мироздания многие видели прекрасный шанс на примирение между народами. А в Альберте Эйнштейне – избранника судьбы, с которым внезапно всем захотелось познакомиться.