Воины обтекали Фидан и старика, будто не замечая их. В сером небе проносились едва различимые крылатые тени.

Девушка видела, как-то одна, то другая фигура вдруг словно вспыхивали изнутри, озаряясь белым или рыжим светом. Сияние охватывало и оружие.

— Что это? — спросила она Рогатого.

— То была не простая битва смертных, — ответил он мрачно, — те, кого ты зовёшь богами, первые дети Творца, бессильны повредить друг другу. Но, обретая плоть, изгоняя разум смертных и занимая их тела, мы способны ранить себе подобных. И даже убивать навсегда. Это была страшная битва. Одна из трёх, что потрясла тонкий мир до основания. Одна из трёх, что вселила в нас неизбывный страх.

— Ты был на той стороне, что проиграла, — догадалась Фидан.

Рогатый кивнул. Повёл рукой и бьющихся насмерть в жестокой сече воинов будто ветром сдуло.

Туман рассеивался, бежал, оседал росой на иголках молодых сосенок, на листьях папоротника,

— Иные из нас всегда стремились приблизиться к Создателю, пытались подражать ему. Чаще всего потуги наши выходили жалки, а творения уродливы. И всё же то были наши дети. Они помогали нам обрести власть над смертными. Они тоже бились за нас.

— А победители наказали проигравших… — прошептала Фидан.

— Да. Многие из моих детей были изгнаны за Кромку, в Навь. Заперты на века. Ты отворила дверь.

— Я видела их… Они кричали — «Воля!»

Рогатый кивнул.

— Что же теперь?

— Они свободны. Эта часть мира слишком долго принадлежала победителям. Пора делиться. Грядёт Потоп. Те, кто ныне обитает в далёких чащобах и прозябает в нищете — войдёт в великие города и сокрушит их.

— Ты сказал… — произнесла она несмело, — что я силой напиталась. Аж через край хлещет…

— Знаешь ты, девка, что такое плотина? — спросил он сурово, — запруда?

Она кивнула.

— Вот сейчас в такой плотине дыра и сквозь неё хлещет великая сила. А ты прямо супротив потока стоишь. Не для тебя она, но благодаря ей ты до сих пор ещё жива. Не довёз бы он тебя.

В глазах Фидан вдруг свет померк. Исчез и Рогатый, и волк, и мост, и берег реки. Она почувствовала, что летит. Вернее, падает. Вытянула вперёд руки в попытке ухватиться за что-нибудь.

И ухватилась. За жёсткую мозолистую ладонь, что мгновенно с силой сжала её собственную. И откуда-то сверху раздался голос, такой родной:

— Очнись, Фидан!

Наваждение длилось всего миг, а потом отступило. Сарматка закашлялась, изо рта у неё потекла тонкая струйка слюны, розовой от крови. Тимокл тут же поднёс ей к губам настойку мандрагоры. Варварка с трудом проглотила вино, Тимокл вытер её губы губкой в уксусе и вопросительно поглядел на учителя.

Минуций впервые не знал, что ответить. Ничего подобного ему прежде не встречалось. Девушка задышала ровнее, но глаза не открывала.

— Аполлон Врач, ты, дающий крепость разуму, свет очам, и твёрдость рукам, благодарю тебя, — прошептал Минуций, — по твоему вдохновению разум и искусство меня не подвели. Асклепий, отец наш, твоей мудрости и священной силе твоих змей благодарение. О, боги, ваш дар я вернул этим железом, хвала вам!

Как и всякий врач, учившийся в Пергаме, римлянин Минуций Дентат не называл Асклепия Эскулапом. Врач был «львом», посвящённым Митры, но молитвы солнечному богу, и все прочие, те, что он запомнил с детства, множество священных гимнов и песен вылетели из головы. Будто разом стёрли их из памяти, как написанное на воске.

Только сейчас Минуций понял, как он устал и переволновался за время операции.

— Ещё вина принеси, — негромко сказал он Тимоклу.

Парень тут же с готовностью протянул склянку с настойкой мандрагоры.

— Не ей, мне вина принеси, простого, без настоек. И водой не разбавляй, — сказал Минуций ученику.

Глава XI

«У пьяного бобра»

— Она поправится? — с надеждой спросил Дардиолай.

Голос его заметно дрогнул.

— Теперь всё в руках богов, — вздохнул Минуций, — я сделал, что мог. Если переживёт ближайшие три дня — поправится.

— Я до смертного часа тебе обязан, — буркнул Дардиолай.

— Это мой долг. Да и рано благодаришь. Выздоровление затянется надолго. Будь к этому готов. Рана была очень скверная. Вас нельзя оставить здесь, начальство не позволит. У тебя есть, где остановиться в городе?

Дардиолай помотал головой.

— Могу посоветовать один мансион. В город не нужно идти, там за постой дерут совсем безбожно, будто здесь Эсквилин, а не задворки Ойкумены. Но в канабе тоже есть хороший, не гадюшник. С таберной, конечно же. И стоит дешевле.

Эсквилин — один из семи холмов Рима. Долгое время он был районом бедноты, но при Октавиане, после благоустройства на деньги Мецената, стал привлекателен для богачей.

— Дешевле? — мрачно переспросил Дардиолай.

У него не было ни асса даже на клоповник-стабулярий.

Минуций смерил его взглядом.

— Твоей жене нужен уход, потребуется чистая комната. Не советую идти в ночлежки для нищих возле реки.

Дардиолай почувствовал, что кто-то потянул его за рукав. Скосил глаза и встретился взглядом с Деяном. Тот едва заметно кивнул. Збел вспомнил про мешки, которые беглый раб складывал в лодку. Один из них принадлежал Саурмагу. Деян их сохранил и погрузил на римскую телегу.

— Gratias tibi ago, — проговорил Деян, повернувшись к врачу.

Мастер знал на латыни только эти слова, да и те выспросил у Дардиолая, по дороге в Аквинк. Он протянул Минуцию раскрытую ладонь. На ней что-то лежало.

— Что это? — удивился врач, присмотрелся, — янтарь?

Деян взглянул на Дардиолая.

— Скажи ему, что мы благодарим. Пока можем расплатиться вот этим. Если он подождёт, покуда мы устроимся, отдадим больше.

Дардиолай перевёл.

Минуций Дентат смотрел на кусочек янтаря на мозолистой ладони мастера. В Виндобоне и Карнунте целая река из него течёт с севера. Здесь, в Аквинке — ручеёк. И всё же он приносил немалый доход тем, кто связан с торговлей солнечным камнем. Этот маленький кусочек янтаря, обточенный в форме толстого веретёнца и полированный, был равен месячному жалованию ординарного медика.

— Я приносил клятву Асклепию и Аполлону, — сказал Минуций, — и помог девушке не за деньги.

Он улыбнулся и добавил:

— Хотя люблю их всей душой.

Врач взял в руки янтарь и посмотрел его на просвет, поднеся к огоньку масляной лампы. Восхищённо цокнул языком.

Дардиолай встал на колени перед Фидан. Она была бледна, но в сознании. Попыталась потянуться к нему рукой, но зажмурилась от боли.

— Ты не шевелись, Солнце моё. Я постараюсь осторожно.

Он бережно взял её на руки.

— Я бы послал с вами пару капсариев с носилками, — сказал Минуций, но, видя, что Дардиолай явно поступит по-своему, лишь покачал головой неодобрительно, — мои люди покажут вам дорогу.

Збел кивнул. Они вышли из валетудинария.

На Дардиолая обрушились шумы и запахи лагеря, на которые он прежде не обращал внимания. Неизменные и будничные атрибуты римской машины порабощения народов. Зачем эти мысли ему лезут в голову? Зачем сейчас? Он теперь и верно, до смертного часа в долгу перед… римлянами.

Фидан смотрела на него доверчивым и молящим взглядом, будто маленький ребёнок.

«Всё ведь будет хорошо?»

Обнять бы покрепче, расцеловать. Но он боялся с ней даже шаг ступить. Держал бережнее, чем драгоценную и хрупкую стеклянную вазу.

До преторианских ворот врач сопроводил их сам, дабы легионеры беспрепятственно выпустили в канабу Тимокла в качестве провожатого. Когда они оказались на улицах, молодой человек сказал Дардиолаю.