Кроме Агафокла уцелело пятеро моряков «Амфиномы». Диоген с трудом поднялся на ноги. Всё тело болело от многочисленных ушибов. Диогена пошатывало, он всё ещё не верил, что опасность миновала.

На искусственной руке лопнул один из ремней, она немного болталась.

Диоген оглянулся по сторонам. Где же Алатрион? Неужели его смыло в море? Он принялся разыскивать стрикса.

Алатрион лежал в воде, придавленный обломком мачты, и не подавал признаков жизни. Голова упиралась в камень так, что к гадалке не ходить — Публий Нигидий завершил свой земной путь. Диоген стоял над ним и боялся поверить в избавление.

Луций потянулся к нему, хотел потормошить, убедиться, что ублюдок сдох. Хотя тут совершенно очевидно — череп расколот, и сломан хребет. Мертвее мёртвого.

И в этот момент Алатрион дёрнулся. Столкнул с себя мачту и сел. Диоген смотрел на него, широко распахнув глаза и потеряв дар речи. До сего момента он не очень-то верил в болтовню стрикса про бессмертие. А тут такая убедительная демонстрация.

Алатрион обхватил руками голову. Лоб покрылся чёрной коркой. Стрикс ощупал её пальцами. Поморщился. Потом посмотрел на Диогена, будто впервые увидел. С удивлением огляделся по сторонам, а потом сказал:

— Мне кажется, или наш корабль куда-то движется?

— Мы налетели на скалу, — процедил Диоген, злой и расстроенный.

— Странно, море затихло, а у меня в голове штормит. Будто кто-то взял горсть медных монет и над ухом у меня трясёт. А где остальные? — спросил Алатрион.

— Молятся, — Диоген указал на Агафокла и спасшихся моряков.

Хозяин «Амфиномы» и прочие уцелевшие стояли на коленях и действительно молились, глядя в сторону берега. Они разместились на скале, на торчащих из воды обломках, которые окатывали волны уже совсем невысокие, и громко распевали нестройными голосами песню, в которой Диоген с удивлением узнал гомеровский гимн Артемиде. На него и стрикса никто не смотрел.

— Значит, мы возле мыса Парфенион, — пробормотал Луций, — в стране тавров. Кажется, это сюда Артемида перенесла Ифигению из Авлиды и сделала жрицей в своём горном святилище. Получается, что именно здесь Ифигения приносила в жертву моряков и бросала их тела в море. Пока в Тавриде не объявился её брат Орест.

Диоген помолчал немного, а потом процитировал строки Еврипида:

— «А вот и старый храм, где жрицею я стала Артемиды…»

— Fatuae fabulae pro stultis, — пробормотал Алатрион.

«Глупые истории для дураков».

Он, казалось, уже совсем оправился от пережитого, а на Диогена начало накатывать отчаяние. Неужели эту тварь вовсе нельзя убить?

Однако при этом появилось странное ощущение. Что-то такое, уже будто бы забытое…

«Его нет? Его нет в моей голове? Он убрался⁈»

Луций бросил быстрый взгляд на мучителя. Тот пристально поглядел на Диогена и отвернулся.

В этот момент моряки, что истово молились, наконец, обратили на них внимание.

— А-а! Из-за них! Из-за них всё!

— Бей их!

Кто-то схватился за обломок доски. Алатрион встал, поморщился.

— Уймитесь, дурни! Вам на корабле не хватило что ли?

Двое переглянулись с опаской. Этим точно достаточно. Да и кричавший осёкся. Вспомнил, как легко и непринуждённо Алатрион отправлял за борт его товарищей. А также ещё кое-что… Про зубы…

Моряки притихли, смотрели на него испуганно. Воспоминание вышло слишком ярким. А Луцию память подкинула одно слово, немало его заинтересовавшее.

Отрава.

«Это лучшая отрава для них».

— Что это за отрава? — спросил он стрикса, глядя ему в спину.

Тот медленно обернулся. Переспрашивать не стал, сразу понял, о чём речь.

— Сейчас не лучший момент. Поговорим об этом позже.

Луций покосился на моряков. Они притихли, но смотрели на стрикса исподлобья.

— Они успокоились. Почему бы не поговорить сейчас?

Алатрион вздохнул.

— Желание жаждущего познания — закон. Отрава — это кровь.

— Для кого? Для тебя? Но ты же только сильнее становишься, когда пьёшь её.

— Для так называемых «богов», — процедил Алатрион, — сущностей, что обитают в mundus subtilis. Для них это пища, но… как бы точнее выразиться… слишком нажористая.

«Тонкий мир».

— Нажористая? — поднял бровь Диоген.

— Вроде того. Есть всё время жирную пищу для здоровья совсем не полезно.

— А, так значит для богов кровь… — тут Луций придумал другую аналогию, — как для смертных вино?

— Похоже, но сравнение не совсем удачно. Существует мнение некоторых врачей, будто vinum parvis portionibus — не вредно в любом количестве. Но в отношении так называемых «богов» это не так. Для них это чрезвычайно бодрящая отрава. Получая кровавые жертвы, они не просто пьянеют, а сходят с ума. Постепенно, разумеется. Некоторые того и не замечают.

«Вино малыми порциями».

— Так значит, ты хотел отравить Посейдона, чтобы буря успокоилась?

Алатрион кивнул.

— Быстро соображаешь.

— Но ранее ты говорил, что эти сущности… как там… initio debilis.

— Да, но я оговорился, что не все. И в нынешнем космосе, и в первородном хаосе разлито немало скрытых сил, управлять которыми, черпать из них может научиться даже смертный гоэс, если будет достаточно способен и прилежен. Если времени хватит. А уж духи и подавно. Не все из них способны на фокусы, подобные тому, свидетелем которого мы стали. Но кое-кто такие возможности от начала времён тихой сапой заграбастал. Этим кости с тех пор неизменно складываются в «Венеру».

То есть — «и тут им карта и попёрла».

— Зевс? Посейдон?

— У них много имён, — кивнул Алатрион, — но ты угадал верно. Бури возникают от непредсказуемого изменения воздушных течений. Но не эта. Она меня целенаправленно пыталась убить.

— Вместе со мной и этими бедолагами, которые вообще не причём.

— Лес рубят — щепки летят.

Диоген посмотрел на угрюмых моряков. Те перестали на них коситься и обсуждали, как выбираться с острова. Надо ли строить плот из обломков. До берега тут было всего ничего. Вплавь добраться — раз плюнуть. Но Агафокл надеялся вывезти с «Амфиномы» хотя бы малую часть своего добра. Стеклянные сосуды и глиняные горшки побились при крушении. Бронзовые котлы, конечно, уцелели. Поблёскивали на дне возле самых камней. Неглубоко. А за многими и нырять не нужно. В полузатопленном трюме лежат. Вывезти можно. Только как потом с ними добираться до населённых мест?

Беседу прервал протяжный свист.

Все обернулись.

— Тавры! — закричал Агафокл, — помилуй, Дева, мы пропали!

К ним приближались три больших лодки, на каждой поместилось не меньше десятка варваров. Тавры лихо гребли, стремительно приближаясь к растерзанной штормом «Амфиноме».

— Эли! Сдавайса!

— Алатрион, сделай что-нибудь, — прошептал Диоген.

Воображение мигом подсунуло ему ужасы, пересказанные Геродотом, о том, как тавры забивают пленников дубинами, потом обезглавливают, а головы развешивают на столбах.

Алатрион прижал руки ко лбу, потряс башкой.

— Нет, пока не могу, — процедил стрикс, — голова раскалывается, всё перед глазами плывёт, двоится. Мне надо немного времени, чтобы прийти в себя. Совсем немного.

— Тавры нам его не дадут, — мрачно пробормотал Диоген, — придётся нам пойти по пути Ореста и Пилада.

Персонажи трагедии Еврипида «Ифигения в Тавриде». Намеревались похитить у тавров статую Артемиды, так называемый ксоан Девы, но попали в плен.

В «Амфиному» полетели стрелы. На первый взгляд лучники варваров оказались неумехами, но на самом деле они и не целились в моряков. Стреляли для острастки.

— Эли! Сдавайса! — тавры были уже совсем близко.

Диоген беспомощно оглянулся. Агафокл и его моряки даже не пытались дать отпор таврам, в ужасе забились в скальные ниши. Алатрион ожесточённо тёр виски и вполголоса бранился. А он, Луций, один хотел сражаться, но сделать ничего не мог.