Кого ещё бояться?

«Самого себя», — успел подумать юноша, когда увидел серебряный свет, проникший сквозь крону дуба.

Вести счёт дням в последнее время не было никакой возможности и явление Владычицы вновь застало его врасплох.

И началось…

* * *

Дарса подошёл к двери и прислушался. Оттуда доносились приглушённые всхлипы. Он слегка приоткрыл дверь и заглянул в щёлку.

Так и есть. Миррина сидела на кровати, смотрела на какой-то папирусный свиток, водила по нему пальцами и плакала. Дарса смущённо помялся. Он уже пару раз стучался, звал спуститься и пообедать, но она отказывалась.

Он хотел ей помочь, но не знал, что делать, как отвлечь девушку от грустных мыслей. А ведь Палемон поручил ему позаботиться о ней.

После пожара, уничтожившего дом Софроники, Афанасий поселил её в комнате Диогена, теперь уже бывшей. Почти весь следующий день Миррина просидела там в оцепенении, глядя в одну точку. Дарса скрёбся под дверью не меньше десяти раз. Почти столько же приходила вздыхать и охать Евдоксия.

К вечеру девушка мало-помалу ожила и, чуть оправившись от пережитого ужаса, принялась перебирать вещи жениха. Надеясь, что он всё-таки не бывший, и обязательно найдётся.

Среди прочего имущества Миррине встретился свиток. Вернее, два. Заглянув в оба, девушка обнаружила, что начинаются они одинаково. Один выглядел поновее. Она догадалась, что Луций забрал тот, что старше, и переписывал его. Вот только почему-то делал это не в лавке, а в своей каморке в инсуле.

На столе лежали серебряные серьги, завёрнутые в красивую розовую ткань. Должно быть, они предназначались ей в подарок. Только получить его она не успела. Потому и рыдала.

— Может, я ей с кухни пирогов принесу? — несмело предложил Дарса, обращаясь к коту.

Ксенофонт крутился тут же, заглядывал в двери, тщательно принюхивался к запахам из соседней комнаты. Он вздыхал, что везде надо находить что-то хорошее и раз уж его заточили в кошачью шкуру, то следует incommodum in commodum convertere.

«Сделать недостаток достоинством».

Это он у Луция подслушал. Тот однажды рассказывал про своего центуриона. Мол, сей грозный муж как-то посулил одному ссавшемуся тирону, что его позорный недуг в подвиг обратит. Диоген при этом смущался и быстро добавлял, что это не про него было сказано.

— Нет, не годится, — фыркнул кот, — маленький ты ещё, не знаешь, как надо утешать девушек. Пошли за мной, я покажу!

С этими словами Ксенофонт сунул морду в полуоткрытую дверь и важно вошёл в комнату Миррины.

— Привет! — сказал Ксенофонт, запрыгивая на кровать рядом с девушкой, — я вижу, ты что-то читаешь! Дай поглядеть!

Кот сунул нос в свиток, который Миррина держала на коленях. Читал он, определённо, быстро.

— «Габроком и Антия», — фыркнул Ксенофонт, — не знал, что глупенькая любовная история способна так расстроить! Тем более сам автор сего недоразумения признал собственное творение полной ерундой!

Миррина вздрогнула и посмотрела на Дарсу, который заглядывал в комнату.

— Кто там с тобой?

— Ксенофонт, — ответил мальчик, — больше никого.

Девушка посмотрела на кота, потом снова на Дарсу. Повернулась к стене.

— А в соседней комнате кто?

— И там никого, — удивился Дарса.

— А кто тогда говорил? Про Габрокома.

Дарса пару раз моргнул и посмотрел на Ксенофонта. Тот залез Миррине на колени, отпихивая свиток в сторону башкой. Девушка шмыгнула носом, сквозь слёзы улыбнулась и почесала его за ухом.

— Вот! Это и дело котоугодное, и как душевное лекарство получше будет всякой графомании! Продолжай, милая!

Миррина снова вздрогнула и отдёрнула руку, будто ошпарилась.

— Графо… чего? — переспросил Дарса.

— Опасная болезнь, возможно неизлечимая. Пожирающая душу страсть к порче папируса, обычно самого дорогого.

— Это когда его мыши грызут?

— Ах, если бы, Дарса! Ах, если бы…

Миррина перестала всхлипывать. Незнакомый мужской голос звучал прямо в её мыслях. И самое удивительное — ему отвечал Дарса! Она помотала головой, отгоняя наваждение, потом ущипнула себя. Не помогло.

— Кстати сказать, я тут навёл некоторые справки. Оказывается, графоманией страдал наш враг. Полагаю, это многое объясняет. Вот так начинают со всяких «Габрокомов», а потом целый город сходит с ума!

— Ты про… этого? Которого я… того-самого… Короче. Ну ты понял?

— Я-то понял. Но тебе следует выражаться яснее. Придётся больше времени уделить риторике. А чтобы отвлечься от грустных мыслей, надо читать нечто возвышенное, сочинения великих философов, например. Они помогают отрешиться от суетных забот и поглядеть на них с высоты истинного разума!

Кот стегнул хвостом по свитку, который девушка всё ещё держала в левой руке и добавил:

— А из-за этой книги уж точно рыдать не стоит.

— Я не из-за неё… — пробормотала Миррина.

— А, из-за автора? — догадался кот, — не плачь, милая. Мужчин на свете много!

— Утешил, спасибо, — сквозь зубы проговорил Дарса.

— Я слышу осуждение в твоих речах, юноша, и признаки иронии. Что тебя так возмутило в моих словах?

Миррина, однако, на бестактность хвостатого вообще не обратила внимания. Она переводила широко распахнутые глаза с Ксенофонта на Дарсу и обратно. За последние дни она пережила слишком много таинственного и трагического. Потому думала:

«Неужели именно так сходят с ума?»

— Это ты говоришь⁈ А ты тоже его слышишь? — пролепетала Миррина.

Дарса медленно кивнул.

— И давно вы… так?

— Давно, — ответил мальчик. Видно было, что он удивлён не меньше, — только я думал, что лишь мы с Палемоном с ним говорим.

Он кивнул на кота.

— Ещё и Палемон⁈ — Миррина снова громко всхлипнула.

Тело мусорщика забрал Афанасий, когда они с Харитоном пришли в себя. Оба отделались неприятного вида синяками, но обошлось без переломов и ран. Пекарь обмолвился, что о погребении община позаботится.

— Я всегда разговаривал, но не все обладали счастливой способностью меня слышать! До недавнего времени. Боюсь, моё положение не улучшилось, а наоборот, осложнилось, — с досадой в голосе сказал Ксенофонт, — эх, как же тяжко истинному философу быть заключённым в теле хвостатого комка шерсти!

Ксенофонт почесал лапой за ухом, а потом улёгся на колени перепуганной Миррине и замурчал. Она погладила его с опаской.

— Ну, из любого положения можно извлечь пользу, — вздохнул Ксенофонт. — видишь ли, Дарса, моя миссия не закончилась, а только начинается. Так как её вводную часть я с успехом завершил, то попросил у начальства повышения. Между прочим, обоснованного! Ну и что? И ничего!

Миррина боялась пошевелиться и потревожить нахального кота. А тот продолжал вещать:

— Я попросил сделать меня человеком. Я же остался рядом с тобой один из всей достойной компании. Много ли я могу, будучи котом? Нет, мои силы ограничены. Но меня опять не послушали! Единственное, что я получил, это расширение facultates communicationis. Да и то, подозреваю, меня могут услышать не все, а лишь те, кто так или иначе причастен к недавним событиям. Да и способны ли они меня понять? Нет, земная жизнь — это череда страданий и боли! Поистине, я никогда не был таким несчастным!

Кот уселся на задние лапы, а правой передней жестикулировал, словно трагический актёр на сцене. Несмотря на его речь, полную драматического пафоса, выглядело это настолько нелепо, что Дарса прыснул. Да и Миррина несмело улыбнулась. Это расстроило кота ещё больше.

Тут двери распахнулись и вошёл Афанасий, а за ним Тзир. Афанасий принёс миску с пирогами и поставил её на стол перед Мирриной. А потом сказал с наигранной весёлостью:

— А я тебе поесть принёс! Евдоксия для тебя пекла, старалась! Всё переживает, что ты ничего не ешь!

Афанасий протянул Дарсе и Миррине по пирогу. И тут же услышал вкрадчивый голос: