— Дальшеее. — насмешливо протянула баенница. — Ничего то ты без подсказки не смыслишь!

— Не забывайся! — оборвал ее банник, и та рассерженно зашипела в ответ.

— Дальше верхушки соломин вниз загибай да обомни назад. Обозначь ей лицо.

Дуня собралась было переспросить, поскольку не совсем поняла объяснение, а руки уже загибали, обминали, перевязывали солому у шеи.

— Хорошо! — неожиданно одобрила баенница.

И банник прогудел вслед за ней:

— Хорошо!

— Соломины что примяла на три части дели! Две на руки пойдут, а третья на косу.

— Разве у ляльки должна быть коса? — Дуня слизнула пот с губы.

— Делай что велено! Руки тоже в косицы сплети. А по низу сделай перевязки.

— Ладно. Как скажете…

Дуне хотелось скорее покончить с обрядом и она послушно заплела солому в косички и перевязала кукле руки.

— Теперь раздели низ пучка напополам и каждую перехвати по низу. То будут ноги.

Сказано — сделано.

Дуня выполнила и это.

— Хорошо! — снова похвалила баенница. — Теперь — очередь сердца. Вкладывай в нее что должна.

— Сейчас! — Дуня вытащила из корзинки мохнатую как гусеничка зеленую осиновую сережку. Подержала в ладонях, мысленно попросила не подвести.

— Подчипляй соломины на груди мизинцем да клади сердце в прореху, — подсказал уже банник.

— Да…

Дуня вздохнула поглубже, решаясь. Настала пора воплотить задуманное. Она никому не сказала о том, что собирается сделать, и теперь засомневалась — правильно ли поступает?

— Чего застыла? — баенница не дала Дуне времени на размышление, заворчала недовольно, чтобы поскорее довела дело до конца.

И Дуня заторопилась — вынула из кармана прядь Кулиных волос, обернула ее вокруг осиновой сережки и все вместе вложила в грудь соломенной ляльки.

Сразу же на ум пришли слова заговора, и она принялась нашептывать:

— Сотворяю я ляльку в жару да в пару, как идет из каменки жар, из дымника пар, из сеней дым, так бы и лялька ходила до здравствовала, добро и радость всем несла! Ни уроками, ни призором, ни озевом, ни оговором и никакой скорбью не оделяла! Чтобы сердце осиновое неустанно билось-постукивало, а через прядь волос связь с… родительницей тянулась и крепла!

Слова сами приходили на ум, словно существовавшая когда-то баенная бабушка и правда давала подсказку. И только последнюю фразу про родительницу Дуня добавила уже от себя.

Она повторила заговор несколько раз, а потом обернула куклу в прихваченную из дома распашонку и, как было велено, набросила ей на голову платочек.

— На полок теперь снеси и оставь до утра. — проскрипел банник.

— К утру дозреет. Тогда и заберешь. — прошипела баенница.

Дуня положила самоделку куда велели и, не поднимая глаз, поклонилась банным духам.

— Спасибо вам за помощь и подсказки! Утром сочтемся.

— Сочтемся… Уж не забудь… — зашипело от каменки.

И следом повалил тяжёлый густой пар.

— Не забудем! — Марыська подскочила к Дуне и подтолкнула ее к дверям. — Пошли скорее, хозяюшка. Теперь им работа. До кондиции доводить ляльку начнут. Они в этом доки!

До дома коза помалкивала, но, когда переступили порог, принялась восторженно нахваливать Дуню, особенно радуясь ее придумке с Кулиными волосами.

— Ловко ты с родительницей порешила! Быть теперь Кульке в роли няньки! Поживет при Домне и Агапе! Так ей и надо, зловредине!

— Что порешила? Что придумала? — в нетерпении загалдели остальные, и Марыська принялась пересказывать все то, что произошло в баньке.

Дуня же прошла к печке — проводить ставшее привычным очищение.

— И правильно! И хорошо! — одобрительно гудел впечатленный Дуниной задумкой Поликарп Иваныч. — Туда ей и дорога! Пускай в Заовражье поживет! С соломенной лялькой потетешкается! И курицу-дурицу обиходит. Вспомнит небось про внучку-то.

— И сама уйдёт. И икотку с собой заберет, — пробормотала кикимора, покачивая головой. — Как хорошо ты все продумала, хозяюшка! Ляльку ведь надо к месту доставить. А теперь этим Куля займется. Не придется тебе снова в те края полететь, а нам переживать — как бы не случилось чего.

— Мне немного не по себе, — призналась Дуня. — Неправильно, нехорошо распоряжаться жизнью другого человека.

— Не жалей её! Что ты, хозяюшка! Куля столько зла всем причинила! И соломенного жениха через болотную свечу сюда подманила, на тебя нацеливала — недаром же во снах являлся! От того и про её Виолку Домна прознала. И захотела себе в невестки забрать. А Куля и на внучку наплевала. Бессердечная бабка!

— Откуда у старосты бесы? — невпопад поинтересовалась Дуня.

— Э, хозяюшка! У него этими бесами весь чердак забит! Понатаскал за годы. Он, как и дед, на всякий хлам очень падок. Чуть что увидит бесхозное — сразу в дом. А на такие вещицы ведь много чего плохо выводят. А ведьмы и помощников опостылевших подкидывают, чтобы, значит, кто другой по незнанию забрал. Вот Антоха всяких к себе и перетаскал. Попробуй теперь, избавься.

— Он специально платки подбрасывает?

— Может и так. А может — от рассеянности. Бесы ведь везде у него. Будет Аглайке очередная забота. Если сладится все у них, конечно.

— Нам еще повезло с Хлопотушей. — Звездочка налила Дуне горячего чая. — Выпей, хозяюшка. Это копорка. Нашлось немного в старых запасах. Только для тебя заварила.

— Копорка? — удивилась Дуня новому слову.

— Ага. Иначе Иван-чай. Очень полезное питиё. Он правда пересушен маленько, рассыпался в порошок. Но свойства свои сохранил.

— Вкус… непонятный… — Дуня не хотела обидеть заботливую Звездочку, но чай показался ей очень неприятным, сильно отдающим кислятиной.

— Копорское крошево и кисло, и дешево, — хохотнул Поликарп Иваныч и удостоился укоризненного взгляда кикиморы.

— Ты пей, хозяюшка, — Марыська весело взблеснула зубами. — Через этот чай энергия полнится! Ум проясняется! Дух укрепляется!

— Давай тогда за компанию с тобой! — нашлась Дуня и отлила немного в пустой стакан, пододвинула его хитрой козе.

Все засмеялись, и мышуха первая сунулась попробовать заварку и тут же расплевалась. За ней к стакану приложился и домовой и крякнул в бороду, передернувшись от крепости напитка.

— Ну и отрава! — зажмурился Хавроний, и Марыська зыркнула на него сердито да принялась успокаивать расстроенную Звездочку.

Дуня тоже хотела присоединиться к ней, пробормотала что-то утешительное и раззевалась.

— Спать пойду. Всем доброй ночи, — она потянулась устало и поднялась из-за стола.

— Какая уж ночь. Время на утро пошло. — вздохнула кикимора. — Расчесать тебе волосы, хозяюшка?

— Спасибо. Я и без того засну.

— А я все же расчешу. Мало ли кто в волосах запутался.

— Да я же ритуал провела, огню все передала.

— На всякий случай. Лишним не будет.

Когда Дуня легла, Звездочка пристроилась рядом с кроватью, медленно стала расчесывать пряди и шепотом жаловаться на домового.

— Чего ему не та? А, хозяюшка? Я для него и вкусного кусочка всегда припасу, и словом добрым поддержу, и с печкой подмогну если нужно. А он про Палашку Панасовны все вспоминает. Мол, таких как та была — больше нету.

— Палашку? Такую не знаю… — сонно протянула Дуня.

— Так нет ее давно. До тебя еще Кулька в болото завела да там и бросила.

— Почему?

— От зависти. К себе Палашку переманить хотела, а та от Панасовны никуда! Вот Куля и завела. Все ж таки правильно ты с ней поступила. Поделом за все! Народ тебя еще благодарить станет. Вот посмотришь.

Дуня слушала воркотню кикиморы и спала, спала…

Ей привиделась незнакомая Палашка, русалкой качающаяся на ветвях ивы. Потом Виринейка, сидящая посреди болота на кочке. Она повернулась к Дуне и ухмыльнулась знакомо, совсем как бабка Агапа. А потом посоветовала:

— Ты Кульку на санях до места отправь. Бисей припряги и пусть везут. А до того младенца сама не забирай — поручи это Кульке. Чтобы на тебя прежде всех не глянул!

— Бисей? В сани? — подхватилась Дуня, усаживаясь на кровати. — А где…