— Молодец! — похвалила Дуня бабку. — Теперь немного повернитесь… да… вот так! Хорошо. Видите это зеркало с девой-птицей?

— Д-дааа… — проклекотала бабка. — Дааа…

— Вам нужно спокойно сидеть и просто смотреться в него.

— Ннет… ннет! Нне хочууу…

— Понимаю. — картинно вздохнула Дуня. — Совсем не те ощущения, как в прошлый раз, да? И ожидания иные. Верно?

— Ааа!.. — Куля попыталась мотнуть головой, но тело не послушалось. — М-моя сила-аа! Ты украла мою силууу!

— Привыкайте жить без нее, — Дуня приблизилась и чуть поправила голову Кули. — Вот так и сидите. Все произойдет быстро. Как в прошлый раз.

— Хозяюшка… кажется нашла… — пропыхтела Марыська от кровати, вытаскивая оббитый дерматином чемоданчик.

По воплям, которыми немедленно разразилась Куля, стало понятно, что зеркало находится внутри.

Оно в точности повторяло первое. Только фигурка женщины-птицы немного отличалась — вместо стрел, на голове было прорисовано подобие кокошника, из-под которого спускалась вниз длинная толстая коса. И губы были вырезаны подковкой кверху, изображая улыбку.

Не обращая внимания на мычания Кули, Дуня переложила зеркало в корзинку и, обернувшись на бабку в последний раз, велела ей не двигаться с места.

— Вы ничего не можете сделать без моего разрешения. Продолжайте сидеть и смотреть в зеркало. Пока я не разрешу вам встать.

— Чтоб тебяяя… — провыло в ответ. — Прррооо…клянууу…

— Хватит! — под одобрительным взглядом Марыськи Дуня прищелкнула пальцами, заставив бабку умолкнуть. — Смотрите в зеркало и думайте о своем поведении. Скоро оттуда вылетит птичка.

Наблюдающая за происходящим со шкафа мышуха хихикнула и с шумом унеслась в коридорчик. Дуня с Марыськой выбежали следом — нужно было поторопиться пока бабке и правда не стало плохо.

В доме у Ксанки тоже было тихо. Мать растопила печку и теперь отрешенно сидела возле лежащей на кровати дочери, поглаживая ее по натянутому на голову одеялу.

На ввалившуюся в комнату компанию она не среагировала, как и в прошлый раз. Дуню это вполне устраивало — не хотелось вести никчемушные разговоры и что-то объяснять.

Даже не поздоровавшись, она направившись прямиком к столу, поставила добытое у Кули зеркало и велела Марыське приглядеть за Ксанкиной матерью. Сама же рванула с девчонки одеяло и, подхватив её под мышки, потащила к стулу. Ксанка даже не дернулась, кулем висела в Дуниных руках.

— Потерпи. — бормотала Дуня. — Совсем скоро все закончится. Давай же. Приземляйся на стул. Вот так. Хорошая девочка.

Ксанкина мать собралась было потащиться за ними, но Марыська притиснулась к ней, заговорила быстро и успокаивающе, удержала.

Дуня тем временем уже встала у Ксанки за спиной стараясь не отразиться в зеркале и начала ее мысленно прощупывать. Обнаружив растекшуюся внутри черными нитями немочь, принялась медленно и осторожно сматывать ее в клубок:

— Вернись к той, что болью поделилась, с себя ее сняла и Ксане передала! Вернись путем хоженым: через зеркало темное, девой-птицей отмеченное. Коридорами длинными-путанными протянись, черным пеплом до Кули дотянись.

Дуня повторяла и повторяла заговор, и стекло зеркала мутнело. Вместо Ксанкиного отражения в нем появилось перекошенное лицо бабки Кули, с черными провалами глаз и распяленным в крике ртом.

На Ксанку накатило колотье. Дуня едва удерживала ее на стуле. Девчонка почти уткнулась лицом в стекло, а бабка с той стороны тщетно пыталась отстраниться.

По контуру вырезанной фигуры пробежала красная искорка, губы девы-птицы дрогнули и вытянулись в ровную полосу. Глаза ожили на миг. Полыхнул огненным пламенем зрачок.

И тогда Ксанка зарычала по-звериному, изогнулась в дугу, извергнув из себя сгусток черного дыма!

Он тут же втянулся в зеркало и исчез. Вместе с ним пропало и лицо бабки Кули. И только ее протяжный душераздирающий крик еще долго отдавался эхом от стен комнаты, никак не желая стихать.

— Получилось! Ты сделала это, хозяюшка! — Марыська подбежала к Дуне обниматься. Откуда-то сверху спланировала мышуха, уткнулась в Дунины волосы, восторженно пища.

Отвлекшаяся на своих помощниц, Дуня пропустила момент, когда Ксанка изменилась — всхлипнула, посмотрела вокруг осмысленным взглядом и бросилась к матери.

— Доча! Доча! Доченька! — отмерла и запричитала та. — Вернулась! Вернулась!! Ожила!!!

Плача и крича, мать хватала Ксанку за руки, тормошила, разглядывала, щипала за порозовевшие щеки, дергала за рыжие густые пряди.

— Думаю, нам лучше уйти. — шепнула Дуня Марыське, но не тут-то было.

— Как это уйти? — возмутилась коза. — Мы же еще не обсудили плату!

— Марыся! — Дуне сделалось неловко. — Ну какая плата?! Зачем??

— Положено так! Ты силу потратила? Потратила. Работу выполнила? Выполнила. Девчонке помогла?

— Помогла! — пискнула довольная мышуха.

— Вот! А за работу полагается вознаграждение!

— Хорошо, — сдалась Дуня. — Разбирайся с этим сама. И поскорее.

— Как скажешь, хозяюшка! — Марыська процокала к обнявшимся и деловито осведомилась у Ксанкиной матери — чем та готова заплатить за излеченную дочь?

Дальше Дуне слушать не стала — уложив зеркало в корзину, поспешно вышла во двор. Оскальзываясь на снегу, с устроившейся на плече мышухой, побрела в сторону Кулиного дома. Накатила привычная в такие моменты слабость, и Дуня, наверное, упала бы, если б не Антоха. Ничего не говоря, староста подхватил ее под руку и проводил до Кули. И уже во дворе скупо поблагодарил за Аглаю, едва успев опередить икотку.

— А вот я, а вот я, а вот я! — заверещала та дурниной. — Я благодарить не стану! Не стану! Прокляну-у-у!

Сделавшееся несчастным лицо Антохи вытянулось. Он затряс головой давая Дуне понять, что не думает так, что не хочет произносить эти слова, но икотку несло.

— Чтоб тебе домовой печку водой залил! Чтоб тебе кикимора волоса повыдергала! Чтоб банник под каменку затолкал… — верещала икотка на всю улицу, и со стороны дома Панасовны к ним медленно подтягивалось трио сестриц Ипатьевных.

Не желая давать бабкам повода для сплетен, уставшая, плохо соображающая Дуня выхватила из корзинки зеркало и, выставив его перед старостой, пробормотала глухо:

— Забери её!

Поверхность стекла взблеснула и погасла.

— Ииии… — тоненько взвыла икотка. — Иииююююййй…

Антоха побагровел, схватился за горло, заскреб по коже ногтями.

— Кашляй! — крикнула ему Дуня. — Прокашляйся! Быстрее!

Староста пытался что-то сказать, но только сильнее выкатывал глаза, а в груди сипело и клокотало.

— Ииииййй… — заходилась изнутри визгом икотка. — Йййахххааа…

Позади старосты воздвиглась младшая Ипатьевна и долбанула его кулаком по спине.

— Кххх… Кхаааа! — грянул Антоха и закашлялся.

Что-то маленькое черным пятном вылетело из его рта и, врезавшись в зеркало, втянулось под стекло.

— Икотку! Икотку! Икотку забрала! — два старшие сестрицы переглянулись и понесли по деревне новость. — Хозяйка! Хозяйка молодая из старосты икотку изгнала! Излечила Антоху!! Излечила!!!

— Кажется… кажется ты правда ее прогнала! Я её не чувствую! Не слышу её голоса! Её больше нет! Я свободен!! — Антоха промокнул лоб клетчатым платком и сунул его в Дунину корзинку. Не поблагодарив, припустил по улице за бабками. — Нужно сказать Аглае! Порадовать её!

Дуня не заметила ни платка, ни бегства старосты — привалилась к забору, пытаясь справится с головокружением.

— Все хорошо, хозяюшка! — верная Марыська успела вовремя, за ней семенил дед Фиодор.

Вдвоем они ввели Дуню в дом бабки Кули, дед вызвался подождать снаружи, а Марыська с мышухой проследили за тем, как Дуня укладывает в корзину второе зеркало, как протягивает сгорбившейся постаревшей Куле клетчатый платок, чтобы та отерла им слезы с лица.

— Ненавижу! Ты! Приперлась в деревню! Никто не звал! А ты приперлась! Все испортила! Ненавижу! Отомщу!

— Умолкни, старая. — шикнула на бабку Марыська. — Сидишь — ворохнуться не можешь без разрешения. А все туда же. Мстить собралась.