Прибытие Молиньера с жандармами не заставило себя ждать. По внутренней телевизионной сети мы наблюдали, как они вошли в Больничный Дом. Прендик поднялся по лестнице к ним и рассказал замечательную историю, которую он придумал две недели назад специально на случай возникновения критической ситуации. У Наварха внезапно на руках и в боку открылись стигматы, то есть сверхъестественные кровоточащие раны, и появилась непредвиденная слабость. Такие вещи с верховными лидерами таинственным образом случались во все известные периоды человеческой истории. Из-за этого появления стигмат, продолжил Прендик, он поместил Наварха в личной комнате на одном из нижних уровней Больничного Дома, в которой Безмятежный отдыхает сейчас в полном комфорте.

Будучи очень внимательным, Молиньер заметил следы крови на площадке у входа в Больничный Дом и в верхнем коридоре у вестибюля. Он не поверил отцу Марины на слово. Поэтому Прендик спустился ко мне вниз и помог подготовить те доказательства, которые Молиньер потребовал. Только когда я, нацелив пистолет на Наварха, заставил того по больничному интеркому сообщить охране характер своих травм, степень потери крови и тот факт, что ему необходимо остаться с нами на три-четыре дня – только тогда жандармы приняли эту ложь за чистую монету. Молиньер вместе с другими охранниками ушёл.

Мы ввели Наварху наркотики. Он лежал без сознания на животе на одном из металлических операционных столов, а мы сидели на табуретках и разговаривали, словно два студента-медика, над его неподвижным телом. Мы раздели его, и поросшее тонким волосом тело очаровало нас. Нестареющий и ранее непобедимый, он обладал животной энергией ягуара. Раны от пуль в икре и ягодице ранили моё сердце. Они были кровавыми оскорблениями для идеального телосложения. Но видя сейчас его обнажённым, я возненавидел Осторожного Безмятежного ещё сильнее, чем после изнасилования Марины, или её беременности, или её сверхчеловеческих усилий. Звериные существа дремали в чреслах Наварха.

– Итак, что мы будем с ним делать? – спросил Прендик. – В какое существо будем его превращать? Теперь, когда я удалил из него пули?

Повернувшись к огромному окну в холле, я посмотрел на удивительно спокойную воду за ним. Только еле уловимые волны стучали в окно – волнения неведомой силы и ненаписанных стихов.

– Ну, Марк, и что ты хочешь с ним сделать? – Прендик вернулся в моё поле зрения, его безумные глаза сфокусировались на мне. Они были непроницаемы и смотрели с тупым ожиданием.

– Я хочу, чтобы ты превратил его в акулу, – сказал я. – Я хочу, чтобы ты дал ему акулье безволосое тело и грубый тупой нос этой рыбины. Это всё, что я хочу с ним сделать.

Его безумные сверкающие глаза смотрели на меня. Без малейшего проблеска возмущения они согласились с моим иррациональным предложением.

Итак, мы начали.

Никто не знал достоверно, что случилось с Навархом, хотя Молиньер заявлял, что доктор Прендик убедительно уверял его, что Безмятежный всё ещё жив. Это категоричное утверждение прозвучало на второй день пленения Наварха, и Прендик, действуя не по строгому плану, а в соответствии с интуицией своего безумия, просто ответил, что он не мог предоставить очевидных доказательств этого соображения, так как в пароксизме ночного духовного экстаза Наварх возвёл очи к небу и умер! По какой-то причине Прендик решил приукрасить этот маловероятный «официальный рапорт» сообщением о том, что экстаз Наварха последовал сразу за тем, как он увидел новое чудо вивисекции – Человека-Выдру.

И хотя информация о «смерти» Безмятежного не сообщалась широкой публике, рапорт Прендика получили все члены Совета Наварха, в том числе и бывшие, включая меня. И все поверили. Этот странный рассказ о смерти нашего лидера содержал такую драму, что в неё нельзя было не поверить. Неужели многочисленные грехи Осторожного Безмятежного, наконец, довели его до конца – до фатального неизбежного финала жизни. Если так, то наказание было справедливым.

Мне пришлось посмеяться над конспираторской фантазией моего сообщника и ханжеской реакцией членов совета.

Так как никто не видел меня в утро посещения Навархом Больничного Дома, я был вне подозрений. Следовательно, на четвёртый день заключения Безмятежного (и на третий после объявления его смерти) я присоединился к своим бывшим коллегам во Дворце Наварха. Они обращались ко мне с почтением и уважением. Ведь я был единственным человеком на Петле Охранника, кто дважды жил в Ацтека Нуева среди загадочных Совершенных, и потому сам имел налёт загадочности. Восемь лет, прошедших после моей отставки, также возвеличивали иллюзию моей почтенности среди членов совета. И, наконец, в тайниках своей памяти они хранили знание, что моя жена умерла в результате жестокого насилия Безмятежного, и это придавало мне статус живого мученика.

Отчаянно нуждаясь в руководителе, они обратились ко мне. Даже Молиньер, который выражал серьёзные сомнения в правдивости рапорта Прендика, принял мои уверения, что никакой грязной игры не было. Ведь я хорошо знал доктора. Он страдал от руки Наварха больше, чем кто-либо из нас (когда я произнёс это, все члены совета обменялись понимающими взглядами), но, тем не менее, никто так старательно и бесстрастно не исполнял свои обязанности, как мой тесть. Смуглый, с острыми глазами и со шрамами на щеке Молиньер выслушал мои слова и поверил мне.

Не стремясь к этому, я стал временным Навархом. Я не предвидел такого исхода, не предполагал, что моя репутация столь влиятельна. Как я мог это предполагать? У моей репутации и у меня нет ничего общего, кроме этих двух удивительно сложных слов – Марк-Крайер Рейнз.

Однако, я, ничуть не задумываясь, согласился на роль пилота.

Хотя Молиньер поддержал меня на этом пути и сплотил вокруг моего имени около трёх четвертей всех сил Жандармерии, небольшая группа наших полицейских структур решила поддержать старого бюрократа, который так и не смог единолично возглавить эту организацию. Даже когда ещё Навархом был Безмятежный, этот человек – Дювальер – открыто критиковал политику и методы работы своего непосредственного начальника Молиньера (вероятно, и не без оснований, учитывая, как мы легко захватили Наварха). Но Дювальер сохранил свою должность, потому что он, как никто другой, разбирался в такой деликатной деятельности, как обеспечение работы телохранителей, в результате ему удалось быстро завести себе друзей среди некоторых старших членов совета.

На следующий день после моего «воцарения» стало очевидным, что люди, поддержавшие этого человека, просто так от своих убеждений не откажутся. Молиньер пришёл ко мне и попросил разрешения разобраться с этими отступниками. Я выслушал его, и, ещё не осознавая, какая сила сокрыта теперь в простых моих словах, сказал Молиньеру, что должно быть сделано то, что должно.

На следующий день я обнаружил, что пики на стене у гавани украшены двадцатью свежеотрубленными головами. Лица были покрыты маской из застывшей чёрной крови, и морские чайки так же безнаказанно пикировали на них, как падали на эти головы лучи света.

Я снова косвенно спровоцировал злодеяние. Сколько раз я буду ещё нести ответственность за смерть других людей.

Хотя этот вопрос действительно причинял мне боль и мучил долгими бессонными ночами, я подавлял его болезненность и старался радоваться вновь приобретённой безопасности своего положения. Я стал Навархом. Я надеялся, что не буду таким, как Осторожный Безмятежный.

Пошёл слух, что морские чайки в гавани сошли с ума – они совокупляются прямо в воздухе, падая с высоты на головы казнённых жандармов. Я наполовину поверил в этот слух и ожидал, что увижу их объеденные головы, когда в следующий раз пойду на набережную. Мысли об аппетитах животных – сексуальных и иных – преследовали меня.

Морские чайки спариваются на лету?