Когда я, наконец, нашёл время посетить Прендика в Больничном Доме, меня встретили бестелесные головы мятежных жандармов. Похотливые чайки не полностью овладели ими или собой.

Дрожа, я искал отца Марины, и нашёл его в затопленном хирургическом отделении. За последние несколько дней он сделал первые шаги на пути к преобразованию нашего накаченного наркотиками бывшего вождя. Я хотел остановить это безумие, но не смог. Я убеждал себя, что процесс уже перешёл точку возможного безопасного возврата назад. Если мы сейчас остановимся, спорил я сам с собой, Безмятежный останется простой пародией на себя бывшего. Так как мы не можем вернуть его в привычное состояние, лучше будет процесс продолжать. Кроме того, я понимал, что ни по каким причинам Прендик не захочет прервать свои первые, ещё слабые, изменения анатомии нашего пациента. Он упорно продолжал превращать Осторожного Безмятежного в животное с крайне невинным энтузиазмом, который обезоруживал мои трезвые моральные соображения. Он работал уж очень усердно. И таким образом, мной правила инерция – инерция и моё собственное настойчивое желание, увидеть, как Наварх страдает. Я восхищался проявляемым Прендиком столь зловещим мастерством.

– Марк-Крайер, – обратился он ко мне, – не хочешь посмотреть, как продвигается наш эксперимент?

Я не ответил на его предложение – меня занимали другие мысли.

– Мы должны представить совету тело, Ивз. Молиньер требует тело. Прежде чем объявлять населению Принесённого Ветром о смерти Безмятежного, мы должны представить очевидные факты его смерти. Ну и все захотят похорон.

– Выдай им запечатанный гроб и организуй кремацию, – коротко бросил мне Прендик. – Скажи им, что этого достаточно.

– А если Молиньер пожелает осмотреть тело?

– Я уже осмотрел тело! Я являюсь врачом Наварха, и никто не имеет право сомневаться в моей компетенции и лояльности. – Он посмотрел на меня так, словно это я засомневался в этих вещах. – Всё, что тебе нужно сделать, Марк-Крайер, это сказать им, что никто не должен видеть тело Наварха, когда оно подготовлено для кремации. Традиция диктует такую процедуру. Ты – новый Наварх. И кто же не поверит тебе?

– Какая традиция, Ивз?

– Никакая. Так говорится. Никто не помнит смерти предыдущего Наварха, следовательно, никто не оспорит твою регламентацию похоронной процедуры. История Принесённого Ветром, – тут Прендик заговорил отсутствующим голосом, – не так хорошо задокументирована, как несколько до-Холокостовых цивилизаций. Да, это звучит странно.

– Действительно, странно.

– Пошли со мной и увидишь, как продвигается дело с твоей акулой, Марк-Крайер. Медленно, очень медленно, но я горжусь тобой. – В его глазах отражались перепутанные водоросли и маленькие щупальца старого наваждения, которым мы были одержимы.

Я последовал за ним на ярус, располагавшийся над основными помещениями, где я лицом к лицу встретился с Эммануэлем Хуэртой в его новой инкарнации. Эту мысль я загнал в самый дальний угол своего мозга, но запах рыбы и меха напоминал мне о ней короткими, мучительно яркими вспышками во время разговора с Прендиком. На этом уровне всё ещё воняло, однако я постарался отбросить все эти моменты, чтобы они не овладели мной.

Мы посмотрели вниз на круглый резервуар, которого не было в театре хирургии в тот день, когда был захвачен Безмятежный. Слабый раствор молочного цвета стремительно вращался в резервуаре. По изогнутым в виде шеи лебедя трубкам этот раствор поступал в рядом расположенный очистительный блок, после чего возвращался обратно в варварски бурлящий резервуар, напоминая бесконечно циркулирующую бледную кровь. Вся эта конструкция смотрелась настолько зловеще, что у меня появилась смешная мысль, что Прендик нарочно придал ей такой вид.

Осторожный Безмятежный лежал во весь рост в этот молочном водовороте, его голова находилась над поверхностью жидкости, поддерживаемая металлическим захватом. Его подбородок был направлен прямо в потолок, а лицо было чисто выбрито. Я бы не узнал Наварха, если бы не знал, чего ожидать – первобытной наготы, отсутствия волос на теле, как у рептилий, и плоти цвета жжёной резины.

Глядя вниз в открытый резервуар на молочный раствор, омывавший тело Безмятежного, я спросил:

– Знает он, что происходит? Ты у него удалил … головной мозг?

– Нет. И не собираюсь. Мы же решили не делать этого, разве нет?

– Значит, он понимает, что с ним делают?

– Нет, не понимает. Посмотри на него, Марк-Крайер. Он находится под серьёзной дозой слегка модифицированного пентобарбитала натрия. Этот наркотик служит двум целям. Он обеспечивает анестезию от процесса размягчения костей в водовороте, который, как мне кажется, больше ужасает, чем причиняет сильную боль. Ну и он также содействует формированию в его метаболизме состояния, свойственного пойкилотермальным животным, а именно хладнокровности. Однажды мы уберём его из резервуара, и частичное рассечение спинного мозга Безмятежного позволит ему находиться в хладнокровном состоянии, подобно скатам и акулам.

– И для чего нужен бурлящий раствор?

Прендик смотрел не на резервуар, а на неспешно колыхавшиеся воды залива Прелестный Угольный Мешок.

– Он также нужен для двух вещей. Раствор в резервуаре содержит депиляторный компонент, который удаляет волосы с тела, подавляя волосяные фолликулы. Волосы с лица я удалил бритьём и электролизом. Но наибольший интерес представляет компонент, смягчающий кости его скелета и направляющий процесс образования костей, превращая последние в гибкие хрящи, которые характерны женскому организму. Он содействует выщелачиванию кальция и фосфора из его костей, Марк-Крайер. Когда скелет Безмятежного полностью станет состоять из хрящей, а также будет достигнуто состояние пойкилотермальности, я возьмусь за нож.

Лицо Прендика, взглянувшего на меня, имело уставший и равнодушный вид.

– После того, как я выну его из раствора, предстоят ещё два или три месяца работы. Возможно на Рождество я вручу тебе эту хищную тварь, которую мы произведём вместе. Мы родим акулу.

– Да, возможно, – сказал я, и ушёл, оставив Прендика наедине со своей работой.

Под охраной я вернулся во Дворец Наварха. Я не посещал Больничный Дом почти две недели, но Ивз почти каждое утро приходил во Дворец и виделся со мной. За это время, что я не посещал затопленный сектор хирургии, я постарался укрепить свои рычаги власти и добиться расположения населения, которое помнило не столько Наварха, сколько Осторожного Безмятежного. Многое из этого мне удалось во время публичной церемонии кремации, на которой я председательствовал от начала и до конца.

Я произнёс бесстрастную поминальную речь о праве людей по своей воле провести свою жизнь в рамках, установленных законами, а потом прочитал собравшейся толпе, облачённой в свои яркие жёлтые и алые траурные одеяния, маленькую главу из своей незаконченной поэмы Архипелаги.

Гроб оставался закрытым в течение всей церемонии, даже когда он был выставлен для всеобщего обозрения на внешнем дворе крематория. Когда гроб был сожжён в пекле невероятных температур, образовался королевский пепел, который, однако, не принадлежал Безмятежному, а содержал обугленные останки незаконнорожденной морской выдры, которая некогда была Эммануэлем Хуэртой.

Я приказал Прендику убить Хуэрту самым безболезненным способом, какой он только мог изобрести, и утром перед прощальными ритуалами для Безмятежного, Ивз дал старому рыбаку смертельную дозу анодина. Его тело мы поместили в гроб Наварха, чтобы совершить государственный похоронный ритуал. Никто не засомневался в нашей выдумке, и никто не пожелал бросить последний взгляд на труп правителя.

В первые недели после похорон всё шло хорошо. Люди приняли меня, совет поддерживал все мои пожелания, Молиньер и его жандармы следовали за мной по пятам, демонстрируя непревзойдённое усердие.

Я не возвращался в Питоновое поместье. Я не покидал пределов города. Прендик приходил во Фруктовый Сад каждый вечер и гулял среди деревьев с Мелантой, чтобы составить ей компанию и убавить её страхи по поводу своей интенсивной работы в Больничном Доме. Но мне не хотелось приходить в Питоновое поместье – слишком много воспоминаний охватывали меня, стоило мне переступить его порог. Ароматы древних духóв и постоянно обновляющегося моря охватывали меня, заставляя вновь вспомнить мощное слияние двух сердец, и это переживание всегда причиняло мне боль.