Прижавшись в углу к двум стенам, оно, казалось спало, сложив лапы перед собой на животе. Белая шерсть – немного облезлая и редкая – придавала зверю вид почтенного джентльмена, переживавшему нелучшие времена. Хотя туловище у него было слишком длинным, задние ноги оказались короткими и деформированными, и под тонким слоем лобковых белых волос были видны его половые органы. Центральный – набухший, с замысловатой сетью вен, – явно не имел отношение к тому телу, которому принадлежал. Но несмотря на рыбий смрад, который обдал меня несколько секунд назад, я решил, что это животное есть кто угодно, но только не хищник.

Я снова отвернулся от окошка.

– Оно не крупное и выглядит похожим на морскую выдру. – Запоминающий запах этой плоти, сокровенной и морской, что окутывал нас в тот рождественский день. – За исключением размеров головы и конечностей. И гениталий, как у примата. Насколько я могу судить, Ивз, ты довольно жестоко с ним обращался.

– Ты плохо смотришь. Посмотри ещё раз.

– Бога ради, – проговорил я с некоторым раздражением. – Для чего?

– Посмотри, Марк-Крайер. В это время я бужу его, так что ты сможешь сделать правильное суждение. Но я доволен, что ты находишь его похожим на морскую выдру – я к этому и стремился. – Он подвигал медную панель туда и обратно по окошку, вызвав лёгкое звяканье. – И посмотри теперь, – приказал он.

Раздражённый, сбитый с толку, слегка напуганный тем существом, которое мне продемонстрировали, я опять заглянул в окошко. Существо не двигалось, но теперь его глаза были открыты, и в них светился страх. Без всяких сомнений, оно помнило, как Прендик резал его ножом, когда ещё анестезия не подействовала.

И тут меня поразила ненормальность его позы в углу – вяло свисающие лапы и рассеянные, но напряжённые глаза. Что-то было в чертах этого существа настораживающее и раздражающее. Его голова была опущена, и только его глаза – устремленные вверх из-под лохматой искалеченной брови – вызывали у меня приступ стыда, потому что это были глаза человеческого существа, которое попало в ловушку, но является разумным. Существо, казалось, не способно было поднять голову, лежавшую на груди, но его испуганные глаза постоянно закатывались и демонстрировали нам красноречивый полумесяц бельма.

Я опять повернулся к Прендику. В ужасе я пожал плечами.

– Эта выдра была человеком, Марк. Этот человек был твоим другом на острове Мариголд. Я забыл его имя. Ты понял смысл того, что я тебе только что сказал?

– Хуэрта? – спросил я недоверчиво.

– Да, Хуэрта. Я забыл его имя – слишком давно Безмятежный приказал мне сделать это.

– Сделать это, – как эхо повторил я и уставился на Прендика. Безумие светилось на его измученном лице, слегка просветлённом профессиональной отстранённостью. В том, как он говорил, совсем не отражалась колоссальное несоответствие между «сделать что-то» и душераздирающим фактом превращения человека в животное. На его лице было запечатлено безумное спокойствие, а его опухшие глаза выражали самодовольную отчуждённость от реальности. Как я понял, Прендик превратился в архетипичный образ сумасшедшего учёного, – и стоит отметить, что это безумие в нём произросло от дистилляции вездесущего зла Наварха. Но меня удивило и моё собственное безумие. Как я мог упрекать обезумевшего за те чудовищные злодеяния, которые он совершил в своём безумии. Как я мог осуждать отца Марины за то, что он поддался злу, которое охватило и меня. Я повернулся к окну камеры. Не обращая внимания на вонь, я закричал непонятному существу, сгорбившемуся у стены: – Хуэрта! Хуэрта! Это Марк-Крайер. Я хочу освободить тебя отсюда! Я постараюсь тебе помочь!

Хуэрта не двигался, но его глаза … его глаза смотрели на меня с укором.

– Я лишил его мозга, – сказал Прендик. – Так что он ничего не соображает.

– Зачем? Зачем ты это сделал с ним?

– Потому что этого хотел Безмятежный. Он сказал мне, что хочет содавать существа, подобные на это, – из фовистов, так как такие существа лучше всего подходят природе фовистов. Если бы я отказался это сделать, я бы осудил свою семью на смерть. Понимаешь, Марк-Крайер. Я не хотел рассказывать тебе об этом.

– Понимаю, – ответил я и, взявшись за поручни на балконе, посмотрел через весь зал в огромное окно, в котором море прижималось к стеклу, словно женщина к своему любовнику. Кристалльная двусмысленность.

– На пороге века Безмятежный приказал мне сделать несколько экспериментальных операций с кадаврами. Для меня это была простая работа, позволявшая не находиться долго вне дома. Но два года назад, может чуть больше, он потребовал, чтобы я создал диковинных существ лично для него из обычных человеческих созданий, и чтобы эти существа были меньше человека. Я использовал в качестве опытных образцов животных – живых и вымерших. – Прендик указал на дверь, расположенную в нескольких метрах ниже того уровня, на котором мы стояли. – Там один из представителей проточеловека – из очень далёкой эры, предшествовавшей эпохе Холокоста. В книгах его называют Homo Habilis. Думаю, я всё с ним сделал очень хорошо – по крайней мере, отталкиваясь от его анатомии.

Прендик подошёл ко мне.

– Конечно, эта работа была куда труднее, чем с кадаврами. Наварх поставил мне крайние сроки. И теперь мне уже приходилось надолго покидать Фруктовый Сад. После изнасилования Марины он передал мне старика, который был твоим другом и который стал исходным материалом для создания морской выдры, только что тобой виденной. Это Безмятежный сказал, что он хочет получить морскую выдру. Он подчеркнул, что хочет именно белую. Но этот старик был такой старый, так что он, считай что и умер, пока я работал над ним …

Я крепче ухватился за перила и наклонил голову вниз.

Прендик, сочувствуя, обнял меня за плечи и, наклонившись, прошептал мне в ухо так, что я почувствовал его дыхание:

– Не расстраивайся Марк, То, что я сделал с твоим другом, – совсем не уникальная вещь. – Он похлопал по моему плечу. – У меня есть план.

Я посмотрел в безмолвно ликующие глаза отца моей умершей жены.

– Понимашь ли, – сказал он, – я могу проделать эту же самую вещь и с Безмятежным, могу сделать это с Навархом.

Давно, в очень старой книге я прочитал о человеке, который пытался превращать животных в людей с помощью вивисекции. Это было противовположное тому, о чём сказал отец Марины. И хотя сказанное им было более отвратительным, чем «превращение в человека» немых зверей, оно ялялось и более простой задачей. Кроме того, жестоко рациональный доктор Моро потерпел неудачу потому, что он не смог привить своим грубым созданиям человеческий интеллект, а смутное свойство «человеческой души» со временем исчезало. Прендик же преуспел, выполняя волю Наварха, как раз потому, что легче ломать, чем строить, легче разрушать, чем созидать.

Хуэрта (разве можно забыть его глаза) был животным существом во всех отношениях. Человеческое существо изымалось из него с каждым взмахом скальпеля Прендика, с каждым удалением кусочков мозговой ткани, с каждым жестоким отрезанием рук и ног. Моя ярость росла, моё сердце переполняло чувство отмщения. Я понял, чего я хочу, – я хочу сделать абсолютно то же самое с Безмятежным – превратить его в животное, которым он по сути и был.

Понимание того, что Прендик воспринимает мир глазами безумца, позволило мне воспользоваться его идеями. Мы оба были безумцами. Я черпал энергию из его безумия, словно был энергетическим вампиром. Его план воспринимался не более гениальным, чем простое антимикробное средство от простуды, но мы стремились к этому средству со всем безумным рвением, с каким только могли, и это наше безумие помогло этому плану сработать.

Через два месяца после смерти Марины при родах мы претворили в жизнь свой неуклюжий стратегический замысел. Ровно через два месяца – день в день. Первый бурный октябрьский ливень обрушился на улицы перед Дворцом Наварха. Он размывал терракотовые дома и заставлял море вспениваться у причалов под напором октябрьского потопа. Именно такого утра мы и ждали с Прендиком.