Без горя, словно во сне, я понёс мёртвых животных созданий, вышедших из её чрева, по лестнице на лужайку сада. Я вошёл в неясную тень Питонового поместья.
В Маринином саду голыми руками я выкопал неглубокие углубления и похоронил создания, выношенные ею. Я долго рыл своими посиневшими ногтями, а когда закончил, сидел на корточках над грязью и размышлял, как мало свободы у свободного человека.
А я действительно был сейчас свободным.
И в рассветных лучах, проникавших в сад, размышлял над тем, что сделать такое с Осторожным Безмятежным, чтобы он проклял тот день, когда родился на свет. Я размышлял над этим с неизбежностью неотвратимых природных явлений, с неизбежностью солнечного рассвета и морского прилива. Безмятежному следует сгореть в огне газовой горелки, ему следует утонуть в водах под зловредной луной. Я обдумывал эти вещи спокойно и решил, что Наварх не избежит моей мести.
Днём после кремации Марины мы спустились с Прендиком к набережной, чтобы развеять её прах по воде. Мы вышли из государственного крематория Наварха, прошли несколько рядов терракотовых зданий и приблизились к находившейся у берега больнице Прендика. Мы были одни. Мать Марины осталась в поместье во Фруктовом Саду, изнурённая, больная, не желающая никого видеть.
Нежно перед собой я нёс амфору – банку с узким горлышком. В ней содержались похожие на сажу остатки человеческого существа, и мне приходилось напрягать свои психические и физические усилия, чтобы не поднести амфору к своим губам и не выпить её содержимое. И хотя в ней находился пепел, амфора была холодной на ощупь.
Вместе с Ивзом мы спустились по каменным ступеням на набережную. Мы выбрали место, где поблизости не было пришвартованых кораблей, а на кольях стены не красовались отрубленные головы казнённых. Небо было цвета молока.
Я начал ритуал. Насыпал в ладонь жменю пепла, подождал несильного ветерка, дующего от меня в сторону моря, и рассеял по нему над водой этот пепел. В безмолвии Прендик последовал моему примеру. Рассеивая пепел Марины над водами залива, я представлял, что это падает пепел третьего холокоста, нового миниатюрного армагеддона. На переливающуюся всеми цветами радуги воду он ложился, словно разумная пыль.
Бог больше не предсказывал гибель, он был среди нас, и Совершенные не заботились о наших мелких убийствах. Пыль на воде, пепел на воде – это была Марина.
– Ивз?
Он посмотрел на меня, но в его взгляде почти не было желания что-либо говорить, его рука вяло выбрасывала на ветер своё содержимое. За эти семь месяцев он стал очень угрюмым. Как часто его заставляли изменять себе.
– Ивз, мы будем что-то делать из-за смерти Марины?
– Что? – он посмотрел на меня. – Что ты хочешь делать?
– Убить Безмятежного. Или покалечить. Отплатить ему той же монетой – пусть он испытает хоть часть той боли, которую он причиняет другим.
– С какими шансами на успех? – спросил он. – И как?
– У тебя есть голова. У тебя есть сердце. И у тебя когда-то была дочь. Подумай и прими решение или не принимай. Ну, а я должен сделать что-нибудь, то, что снимет бремя с моей души. – Я замолчал. – Как личный врач Наварха ты имеешь доступ к его телу.
Прендик уставился на меня:
– И что? На что ты намекаешь?
– Ты должен хорошенько подумать, как мы можем воспользоваться твоим доступом к телу Безмятежного, и придумать какую-нибудь простую вещь, именно простую.
Он долго смотрел на меня, потом повернулся обратно к воде и бросил в залив последню жменю пепла. Наш разговор закончился, но я видел, что он о чём-то размышляет. Я словно видел его мозги, видел, как эмоции пробегают по его интеллекту, и видел, как его мозги превращаются в мозги белого коралла, а от них в мозги какого-то более сложного существа – запертого, но свободного. Ветер обдувал горлышко пустой амфоры, и она стала издавать низкие басовые звуки пустоты.
Мы ушли с набережной.
Три дня спустя Прендик позвал меня посетить его театр хирургии, причём на целый день. Никогда ещё он не делал ни мне, ни кому-нибудь ещё из членов своей семьи такое предложение. Я понял, что причина этого приглашения связана, безусловно, с тем нашим кратким разговором на набережной.
Обычно, каждое утро Прендик проводил по два часа во дворце Наварха, независимо от того нужен ли он был Безмятежному или нет. Затем он в повозке спускался по булыжным улицам, застроенным красно-розовыми терракотовыми жилыми зданиями, к заливу, где среди покрывшихся солью набережных высилось одно крупное здание, воздвигнутое Совершенными. Все называли его Больничным Домом, и внутри его находился театр хирургии.
Монументальное сооружение из алюминия и стекла с окнами, поляризованными для солнечного света, Больничный Дом возвышался на пятнадцать этажей ввысь над заливом Прелестный Угольный Мешок. Он располагался на круглой огромной площадке, которая словно плавала на воде залива. Под водой в большой цилиндрической колонне, над которой Совершенные и возвели свой символ милости, можно были попасть в антисептические помещения – столь обширные, что в них гуляло эхо, – театра хирургии. Но только если вам посчастливилось получить приглашение туда. Из центрального помещения посетителю открывалось большое панорамное окно гигантских рамеров со стороны открытого моря. Окно в подводный мир. Когда через неподвижные воды Карибского моря виднелось преломлённое в них небо, дальше в заливе можно было угадать колышущуюся крышу Затопленной Библиотеки.
Человек в халате провёл меня в центральный зал этого цилиндрического сооружения и удалился.
Я стоял в одиночестве в этой необъятности, заполненной яркой медью и сильными запахами спирта и чего-то ещё, похожего на зверинец. Подняв голову, я увидел, что вокруг верхней половины цилиндрического корпуса располагался ярус помещений, и там на площадке, держась за перила, стоял Прендик и смотрел вниз на меня. Он ничего не говорил.
Я пробирался через хирургическое оборудование, которое находилось на центральном этаже, пока не оказался прямо под ним. Его лицо светилось безумием человека, связанного с морем и морскими созданиями и питающегося галлюциногенами кораблекрушений и смерти. Фактически, он выглядел, как поэт – так должен был выглядеть и Марк-Крайер Рейнз вскоре после «личной трагедии». Но Прендик продолжал молчать. Наконец, чтобы вызвать хоть какую его реакцию, я плюнул на руки и стал нагловато отплясывать чечётку на скользком льду.
– Прекрати это, – сказал Прендик, – и давай поднимайся наверх. Вот по этой лестнице.
Я увидел лестницу и поднялся к нему. Двери с металлическими панелями, закрывавшими окошки на дверях, шли по контуру этого яруса – их было то ли десять, то ли двенадцать. Все они были закрыты и даже запечатаны, но на этом этаже животный запах перебивал запах спирта. Я догадался, что за закрытыми дверями находились те, кто производил этот запах. Но данная мысль ничуть не побеспокоила меня. Внешне я был расслаблен и даже весел. Прендик, похоже, приходил в себя, и скоро у нас будет план.
– Что это? – спросил я. – Тюремный блок для собак, которых ещё не сожрали фовисты?
– Давай не будет терять время, Марк-Крайер. Я покажу тебе, что это такое. – Он подошёл к одной из дверей с окошком и сдвинул панель, закрывавшее его, словно он был средневековым тюремщиком в темнице своего повелителя, только вот Прендик, в какой-то мере, и был этим повелителем. Медная панель аккуратно отъехала в сторону. Меня словно обдало зловонием – липким, как дохлая рыба. Мгновенно, как только панель отъехала, это зловоние обволокло слизистую оболочку моего рта и носа словно прогорклым маслом. Я отступил от окошка.
– Бог мой, Ивз!
– Посмотри, чёрт возьми. Обернись и посмотри.
Моё самодовольство сменилось тревогой. Я внимательно посмотрел ему в глаза, а потом заставил себя заглянуть в мерцающую глубь камеры. Она была аккуратной, стены сияли, пол был безупречно чистым, так что вонь происходила от седого существа, что располагалось в правом углу камеры. Это было нелепое приземистое животное.
