Прошло три месяца, и мы обнаружили, что Марина беременна.
Моё собственное бесплодие задевало меня, была жуткая досада на невозможность зародить семя. Но мной управляла философия, и я поборол и свою досаду, и зарождающуюся ярость самовнушёнными дозами успокоения. Я видел, что Марина хочет ребёнка. Но я не говорил ей, что никогда не смогу полюбить его. Как я мог ей это сказать? Мы решили жить как разумные человеческие существа, мы не должны искать возможностей для мести, мы пришли к согласию и любви. Мой внутренний покой испарился, но я вынужден был скрывать это, потому что счастье Марины зависело от мысли, что и я счастлив. К сожалению, так и было. Так было всегда. Однако дипломат уже в самом начале своей карьеры учиться играть роли, и вот впервые с момента нашей свадьбы я играл роль для Марины. Но боже мой, как моя стерильность задевала меня, как эта жалящая досада терзала!
Я играл свою роль отлично. Только один намёк на свои истинные чувства оставил я Марине – это был факт того, что я не закончил свою поэму Архипелаги. Эту неудачу я объяснял волнением – слишком много было других дел. Мать нервничает, а дочь слишком спокойна, и Марина поверила мне.
И шесть последних месяцев её беременности я притворялся. Я почти убедил себя, что нет ничего неправильного, что мы в самом деле счастливы. Но по ночам я лежал в постели без сна, осознавая правду. Я часто по утрам поворачивался к полусонной Марине, целовал её и, пока это не стало доставлять ей неудобства, занимался с ней сексом с невыражаемым отчаянием. Она отвечала мне со всей пылкостью. Она думала, что на меня действует психологический афродизиак её нового образа – образа плодовитой, способной выносить ребёнка женщины. А моя горячая страсть проистекала из душившей меня необходимости поверить в то, что ребёнок, которого она вынашивает, зародился от моей плоти. В действительности в утренних моих действиях не было любви, а только боль и механический импульс через секс прогнать ночные кошмары, что преследовали меня. Но и занимаясь любовью, я притворялся. Я был уверен, что она никогда не поймёт это. И она совершенно забыла или заставила себя не вспоминать о том, что ребёнок может родиться с уродствами.
Её время пришло скоро. Это случилось за час до полуночи.
Мы надеялись, что её отец примет роды, но Прендик был ханят в Больничном Доме, как обычно выполняя свой служебный долг. Осторожный Безмятежный распоряжался им, как распоряжался всеми нами. Даже укрывшись в своих покоях, он манипулировал ниточками наших жизней. Иногда он и сам не понимал, какие пагубные методы при этом применяет.
Схватки у Марины были частыми и длительными, они вызывали сильные боли внизу спины. У нас не было ничего детского, так как роды начались слишком рано, и я не знал, что делать. Боли у моей жены пугали меня. Обеспечив Марине максимальные удобства на нашей растрёпанной кровати, я сказал ей, что отправляюсь в главное здание Фруктового Сада, чтобы привести её мать. Она всё поняла и сказала мне, что с ней всё будет хорошо, но тут же скривилась от новой схватки. Я пошёл в главное здание.
Когда мы вернулись с Мелантой, Марина кричала от боли. Она лежала, сцепившись нормальной рукой за своей головой за стойку спинки кровати. Её искривлённое морское крыло лежало на серой простыне. Постель под её ногами была вся мокрой, её колени были подняты и раздвинуты. Меланта выпрямила искривлённую руку Марины, поправила волосы, прилипшие к бровям и помогла снять промокшее от околоплодных вод бельё
– Я думаю, это произойдёт скоро, – сказала мать Марины. Это была высокая женщина с тонкими губами и глазами цвета светлой раковины моллюска. – Очень скоро.
– Что я могу сделать?
– Принеси свежее бельё, Марк-Крайер.
– Разве мне не стоит попытаться связаться с Ивзом? Нельзя ли как-то доставить его сюда?
– Я не знаю как. Просто принеси свежее бельё, Марк. Если ты будешь пытаться связаться с Ивзом, ты просто оставишь меня одну с тем, что может произойти очень быстро. – Её тонкий рот был таким же, как и у Марины. Она добавила: – Тебе следует быть рядом с ней – а не с Принесённым Ветром.
Марина кричала, повернув голову вверх, её покрывшиеся плёнкой глаза смотрели в потолок. Что-то было неправильно. Что-то ещё, кроме преждевременных родов. Я вышел из комнаты и, пройдя через строительные леса, вошёл в хозяйственное помещение. В окне я видел очертания Питонового поместья на лужайке в свете луны. Они были такими же мучительно искажёнными, как сама смерть. Я нашёл чистые душистые простыни и вернулся в комнату, где рожала Марина.
Меланта положила Марину на кровати так, чтобы она сама могла расположиться между ног своей дочери и принять ребёнка, как только он родится. Марина лежала на залитых водами простынях, принести вместо которых чистые меня и посылали. Словно слуга на одном из обедов Наварха, я стоял с этими простынями, лежавшими поверх моих рук.
– Положи их на пол. Сейчас нет времени. Держи свою жену за руки.
Я подчинился. Я ощущал запах крови и соли. Наклонившись над Мариной, я видел, что она меня не видит. Её глаза были полуприкрыты и устремлены во что-то непонятное за моей головой, её лицо было багряным от невыносимых усилий.
– Всё будет хорошо, – сказал я, понимая, что это не так. Что-то шло неправильно. Что-то ещё, кроме преждевременных родов.
Мать Марины говорила ей через блестящий холмик живота сконцентрироваться и тужиться так, как будто она опорожняет кишечник. Я держал Марину за плечи, целовал её солёный сморщенный лоб и приговаривал:
– Всё будет хорошо, всё будет хорошо.
Первое, что вышло из лона Марины, родилось в течение пяти минут после того, как я вернулся в комнату, что свидетельствовало о стремительности родового процесса. Это было вялое, слабо дёргающееся существо, покрытое по всему телу янтарными волосками, и вместо рук у него были ласты. Я посмотрел на Меланту. Её рот был плотно сжат. Она отказалась это принимать. Она положила этого детёныша, за которым тянулась пуповина, на кровать возле Марины и сказала мне накрыть его чистой простыней. Это создание было живым и очень маленьким. Я не заплакал. Прошло около двадцати минут, как я призвал миссис Прендик с главного здания поместья, но схватки у Марины продолжались. Она не открывала своих глаз и не видела результата своих мучений.
– Есть ещё один ребёнок, дорогая, – сказала Меланта. – Я хочу, чтобы ты сделала ещё раз то, что только что проделала – вытолкни его, когда придёт схватка.
– Нет, – проговорила Марина, – ох, пожалуйста, не надо другого ребёнка. Нет. Нет.
– Что за дьявол? Что происходит? Что такое? – закричал я. Запах крови и соли превращал комнату в кошмарную скотобойню. А ведь я совершенно не имел возможности влиять на события. Но миссис Прендик не прореагировала на моё восклицание.
– О боже, – произнесла Меланта через какое-то мгновение и что-то зашептала самой себе. – Показался его зад.
– И что это означает? – тревожно спросил я.
– Роды с тазовым расположением, – сказала она, явив трещину в своей казалось бы бесспорной несокрушимости. Её голос оборвался. Она подняла свои окровавленные руки. – Я не знаю, что делать. Совсем не знаю.
Она не знала, а Маринины усилия длились второй час, потом третий, и прогресса не было. У Меланты не было нужных инструментов, да она и не знала, как ими пользоваться.
Когда другое создание, наконец изволило родиться, мы исчерпали весь возможный репуртуар своего отчаяния и истерики. Марина была мертва, крошечное существо, вышедшее из её чрева, было мертво, мисс Прендик, пытавшаяся играть роль акушерки, сидела скрюченной и сгорбленной на полу. Она не спала, но она и не бодрствовала. Я накрыл Марину. Затем я поднял Меланту, отнёс её в свою комнату и положил на парчовый диван. В ночи раздавался запах далёких азалий.
Этот запах был со мной, когда я пробирался обратно к Питоновому поместью. Словно в гипнозе я нашёл смертное ложе, на котором лежала моя жена. В нём витал покой древних археологических памятников. Маленькие трупики выглядели удивительно хорошо, одна маленькая мумифицированная фигура даже симулировала еле заметное дыхание. Я приподнял её и закрыл рот и нос своей ладонью. Она чуть-чуть посопротивлялась. Затем я снял другой маленький трупик с того места, где он лежал. Этими действиями я потревожил древнее спокойствие места успокоения Марины. Она была сейчас слишком далеко, чтобы вызвать мою скорбь.
