В то же время никакого, по-видимому, значения не имеет, идет ли речь о вымышленных персонажах (либо действиях) или исторических. Многие современные авторы пишут в смешанном жанре: берут материал из реального мира, сохраняют настоящие имена людей и соблюдают последовательность событий, которую мог бы одобрить историк или журналист. Но при этом они рассматривают внутренний мир своих персонажей как романисты, пытаются выявить внутренние истоки и скрытые причины их действий.

Немного другой случай являют собой автобиография и роман. Здесь важно не то, что в одном случае воссоздаются портреты реальных людей и событий, а в другом — нет; дело в том, что в автобиографии автор сосредотачивается на себе самом, в то время как сочинитель романа как бы ставит собственную персону в скобки и обращает все свое внимание на окружающий мир. Разумеется, в стремлении понять поведение других людей человек может применить только один инструмент — опыт прожитой жизни. Тем не менее выбор индивидуумом в качестве сюжета повествования самого себя здорово способствует разрастанию утешительных и лестных для автора иллюзий, от которых Мэрдок надеялась нас освободить. Способствует — да, однако идеализация своей личности не является неизбежной. Об этом свидетельствует множество замечательных автобиографий, создатели которых, напротив, проявляют способность отстраниться от своего «я», превратить его в часть внешнего мира и подвергнуть трезвому анализу. Необходимая для творчества любовь не тождественна самолюбованию.

И тут мы подходим к таким различиям между текстами, которые лежат не в области жанра, а в области содержания. Не все книги, посвященные миру людей, демонстрируют страстное желание лучше его понять и изобразить во всем многообразии. Многие писатели опираются на изначальный эгоизм и пестуют его, распространяя при случае на группы, к которым принадлежат. Так рождается один из самых расхожих типов повествования, который Нэнси Хьюстон в своей книге «Вид, создающий мифы» называет архе-текстом: «Ты из наших. Другие — это враги» — вот архе-текст человеческого рода, архаичный и архимогущественный[42]. Он содержит в себе два противопоставления: мы и другие, с одной стороны, добро и зло согласно манихейской парадигме — с другой. Цель его — защита и укрепление собственного эгоцентризма и этноцентризма.

Бесчисленные истории, начиная с античных эпопей и вплоть до фильмов, которые мы смотрим по телевизору или в кино, вновь и вновь воспроизводят посыл, в основе которого лежит отнюдь не бескорыстная любовь к миру. Они повествуют, что именно мы — самые сильные, отважные герои, воплощение высших ценностей, а если мы потерпели поражение, то значит, мы — невинные жертвы, заслуживающие компенсации. Они повествуют, что все другие — насквозь злодеи, дикари, жестокие и ужасные, их нужно презирать и ненавидеть, поэтому в борьбе с ними все средства хороши. Разве совсем недавно нам не предлагалось согласиться с безудержным восхвалением пытки в американском телесериале «24 часа»?

Однако начиная с Античности, существовало равным образом и противоположное мнение. «Илиада» Гомера не делит мир на добрых и злых. Гегель видит в «Антигоне» Софокла самый великий шедевр всех времен, ибо эта пьеса показательным образом иллюстрирует сложность человека, являющегося субъектом и объектом трагедии. «Изначальный трагизм, — писал он, — состоит именно в том, что в такой коллизии обе стороны противоположности, взятые в отдельности, оправданны, однако достигнуть истинного положительного смысла своих целей и характеров они могут, лишь отрицая другую столь же правомерную силу и нарушая ее целостность, а потому они в такой же мере оказываются виновными именно благодаря своей нравственности»[43].

Роман в силу самих особенностей жанра призван преодолевать манихейское видение мира. Он складывался в XVII и XVIII веках, когда моральные и идеологические догматы стали подвергаться сомнению и все больше осознавалась множественность выбора и свобода личности. Диктат теологии, раз и навсегда определявшей, что есть добро и зло, рассыпался, на смену альтернативе ада и рая приходило разнообразие возможностей, открывавшихся в земной повседневной жизни читателей. Писатели стали понимать, что необязательно смотреть на вещи одинаково и не нужно навязывать мораль в конце книги. Все эти условия сделали роман самым лучшим инструментом для исследования сложности человеческой природы. Сказанное не означает, что не существует эгоцентрических и манихейских романов. Но приведенный критерий позволяет выносить мотивированное суждение о ценности произведений.

Произведения искусства не в одинаковой мере выявляют истины о мире, не в одинаковой мере свидетельствуют о любви к реальности, которая позволяет отодвинуть на второй план себя перед другим и непохожим. Существует очень важная причина, делающая невозможным перенос истины и добродетели произведения на его автора или на читателей: опыт, который мы стараемся из книги извлечь, содержится исключительно в ней самой.

Утверждая, что великое произведение само по себе составляет этическое действие, мы нисколько не утверждаем, что писатель, который его создал, является добродетельным человеком. Подобный вывод невозможен, потому что индивид не однороден и не монолитен, скорее он — сцена, на которой выступает то в одной роли, то в другой, а бывает, что сразу в нескольких. Мы можем оценивать игру актера как исключительно достоверную, замечательно раскрывающую глубины человеческого существа; но мы же хорошо знаем, что, как только спектакль заканчивается, актер выходит из роли сценической и входит в другую — собутыльника, измученной матери, усталого отца, капризных любовницы или любовника. Мы не удивляемся, что не находим в обыденной жизни артиста качеств, которые он изображал на сцене.

А ведь с этой точки зрения писатель практически не отличается от актера. Как и тот, он полностью отдается поиску истины во время творчества. Как и тот, он преподносит нам пример любви к реальности, которую он предпочел себе. Но вот он выходит из роли творца — и может быть тем более эгоистичен со своими близкими, что полагает, будто уже удовлетворил требованиям великодушия. Как отмечает Мэрдок, «в области морали мы создания, разделенные перегородками; быть почтенным в одной области, похоже, не является гарантией, человек почтенен в другой. Хороший артист необязательно разумный человек дома, а охранник в концлагере может быть нежным отцом»[44]. Художник выкладывается по максимуму в произведении, которое творит, но не нужно искать такой же самоотдачи в остальной его жизни. Человечность, которой проникнуты картины Рембрандта, не обнаруживается во взаимоотношениях художника с любимыми женщинами. Бывает, что расхождение проникает в саму ткань произведения: гений художника формирует посыл, далеко превосходящий замысел автора, то, что писатель сознательно вкладывал в уста персонажа, или даже противоречит ему.

Еще более проблематична связь между добродетельным устремлением произведения и добродетелью читателей. В последние десятилетия в американской литературе делаются настойчивые попытки отстоять пользу «этической критики». Однако адепты этой доктрины нередко весьма опрометчиво нарушают грань между самим произведением и тем воздействием, которое оно оказывает на читателей. Уэйн Бут утверждает, что, читая, мы неизбежно «включены в этическую деятельность», Марта Нусбаум пишет, что «наше внимание к персонажам будет в то же время, если мы хорошо читаем, важным проявлением морального участия»; согласно Ноэлю Кэроллу, «чтение романа [… ] само по себе является моральной деятельностью»[45]. Разумеется, вводя читателя в новый для него мир персонажей художественного произведения, роман побуждает его расширить и обогатить собственную личность, — об этом говорил еще Кант. Однако слишком многое тут зависит от вводной части предложения: «если мы хорошо читаем». Ничто не гарантирует, что читатель принимает адресованное ему приглашение; моральное совершенствование потребителей книг не происходит автоматически. Прежде всего потому, что, как было показано, далеко не все книги и даже не все романы пишутся с добрыми намерениями понять и улучшить мир; существует множество таких, в основе которых лежит манихейский архе-текст. И если бы воздействие книг было столь прямым, как предполагают сторонники этической критики, пришлось бы признать, что литература оказывает не только благотворное, но и как минимум такое же пагубное влияние на человечество. Кроме того, следовало бы учитывать, что даже самые хорошие книги могут быть предметом ленивого, равнодушного или извращенного чтения, которое помешает какому бы то ни было совершенствованию читателя.