Однажды ночью дева проснулась и увидела его у своего ложа. На этот раз она не вскрикнула и не отпрянула. Лишь спросила, кто он и зачем приходит к ней под покровом тьмы. Демон назвал свое имя, а затем признался, что принадлежит народу Глубин, чьи дети рождаются вдали от солнца.
После долгого молчания дева спросила о его землях. Тогда Нуигини сел рядом – достаточно близко, чтобы слышать ее дыхание, и достаточно далеко, чтобы не пробудить прежний страх. Он рассказал ей о безжалостном мире, запертом под толщей мертвой породы. О вечной тьме, где чистейшая вода бьет из сердца первозданной земли, а в раскаленных жилах недр рождаются редчайшие металлы и кристаллы, неведомые поверхности.
И чем дольше он говорил, тем спокойнее становилось ее дыхание. Она позволила ему остаться рядом и впустила его голос в тишину своей комнаты.
И тогда Нуигини заметил перемену.
Вокруг девы проступила едва различимая дымка – столь тонкая, что любой другой демон принял бы ее за обман зрения. Но Нуигини узнал в ней отголосок собственной силы – слабый, почти незаметный, но несомненно принадлежавший ему. Дымка мягко размывала границу между девой и остальным миром, возвещая первое признание: «Ты стал частью моего жизненного пространства, и воздух у нас один».
Нуигини замолчал, пораженный увиденным.
С той ночи свирепый воитель стал заложником зарождавшейся связи. Он приходил к деве каждую ночь, и с каждым разом его рассказы становились длиннее. Однажды ночь выдалась столь холодной, что дыхание девы белело в воздухе, а дрожь не покидала ее тела.
Он вышел из темноты, опустился на край постели и, отбросив последние сомнения, прижал ее к широкой груди, источавшей почти обжигающий жар. Поначалу дева застыла в его объятиях, но вскоре потребность согреться пересилила страх. Она прильнула к нему и доверчиво спрятала лицо на его груди. Тепло демона разлилось по ее телу, возвращая чувствительность онемевшим рукам и согревая ее изнутри.
В тот миг Нуигини ощутил, как связь между ними изменилась. Его сила больше не ограничивалась пространством вокруг девы – теперь она легла на ее кожу. Слабая дымка, прежде едва заметная, стала гуще и ровнее. Так свершилось второе признание: «Я принимаю тепло твоего тела и доверяю ему стать моей опорой и защитой»…
Страницы переворачивались одна за другой. Ливия давно убрала книгу, погасила свою лампу и легла спать, а я все сидела на кровати, не в силах оторвать взгляд от строк. Чем дальше я читала, тем быстрее таяло первое очарование и крепло неприятное, пока еще смутное чувство узнавания.
…Нуигини полагал, что завершить начатое может лишь слияние плоти, поэтому окружал деву пугающей заботой. К ее ногам ложились сокровища, которых прежде не касался солнечный свет: золотые самородки, черный жемчуг подземных вод, кристаллы с заключенным внутри огнем и металлические нити, мягкие, как шелк и не знавшие износа.
Дева лишь смеялась над этой варварской роскошью, не зная, куда девать сокровища темного мира. Но за смехом, в глубине души, уже зрело неизбежное понимание: дева любила своего монстра. Любила его тяжелые шаги, жгучий взгляд и ярость, с которой он оберегал ее покой.
В одну из ночей его объятия стали крепче, а взгляд – тяжелее прежнего. Он коснулся ее лица, провел пальцами по шее и склонился к губам. Дева обвила руками его шею, и сдерживаемое месяцами желание вспыхнуло между ними жарче подземного огня.
Когда все стихло, дева уснула у него на груди. Нуигини лежал неподвижно, слушал ее дыхание и ждал. Он ждал, что дымка изменится, связь проникнет глубже, откроется третье признание и древний зов в его крови наконец утихнет.
Но ничего не произошло.
Нуигини долго всматривался в лицо спящей возлюбленной, не понимая, почему слияние тел не приблизило его к завершению ритуала ни на шаг.
Век смертного короток. Нуигини знал это и потому остался с ней, не желая терять ни одной из отпущенных ей ночей. Он поселился среди людей и все глубже входил в их простую жизнь – в размеренный труд, тихие вечера у очага и заботы, которые прежде показались бы ему ничтожными.
Все изменила случайность. Это был обычный весенний день. Дева стояла у стола возле очага и замешивала тесто для вечернего хлеба. Ее руки по локоть покрывала белая мука, а лицо раскраснелось от жара очага. Нуигини стоял рядом и нарезал мясо дичи, поджаренное на углях и приправленное терпкими травами. Пряный запах заставил девушку отвлечься от теста. Нуигини усмехнулся, отрезал тонкий кусочек мяса и поднес к ее губам, даже не подозревая, к чему это приведет.
Дева приняла пищу прямо из его пальцев. В то же мгновение магия, дремавшая на ее коже, пробудилась. Она по-прежнему окутывала тело снаружи, но теперь часть ее проникла под кожу и укоренилась в самой плоти, закрепляясь в ней силой третьего признания: «Я принимаю пищу из твоих рук и вверяю тебе сохранность своей жизни»…
Я задержала пальцы на краю страницы. Перед глазами на мгновение вспыхнул костер и кусок мяса, который Мархус поднес к моим губам. Я прогнала воспоминание и заставила себя читать дальше.
…После третьего признания Нуигини вновь остался наедине с мучившей его загадкой. Он чувствовал, что ритуал почти завершен. Оставалось последнее признание, и Нуигини почти отчаянно пытался понять, что должно его пробудить. Но даже рождение сына, в чьих жилах текла кровь Глубинного, не приблизило его к цели.
Шли годы. Нуигини видел, как взрослеет его сын, и с каждым днем все сильнее ощущал глухую тревогу. Мальчику была нужна Бездна. Здесь, под беспощадным солнцем, он рос слабым и уязвимым. Он оставался слеп к миру, которому принадлежал по крови: не чувствовал дрожи пространства, скрытых запахов и зова Глубин. Вдали от Бездны его демоническая природа угасала.
Но прежде чем Нуигини решился увести семью во тьму, пришла беда. Слухи о несметных богатствах, которыми свирепый воитель годами осыпал возлюбленную, разнеслись далеко за пределы их дома. Жажда наживы привела в тихую деревню безжалостных врагов.
Нуигини бился до последнего – яростно, почти обезумев, заслоняя собой сына, дом и женщину, ставшую для него целым миром. Когда все они пали, он, шатаясь от потери крови, вернулся к порогу дома…
Последние строки я читала медленнее. Мне уже не хотелось знать, каким окажется четвертое признание, но взгляд все равно скользил по странице.
…Дева бросилась к осевшему на землю воину, обхватила его и принялась целовать закрытые веки и окровавленное лицо, сквозь слезы умоляя не оставлять ее одну. Кровь демона попала ей на губы, и в тот же миг Круг сомкнулся. Связь содрогнулась от силы, мгновенно лишившей девушку чувств. Из груди Нуигини вырвался крик почти звериного облегчения. След, годами окружавший ее, уплотнился и засиял, сливаясь с ней и утверждая четвертое признание: «Я впускаю тебя в свое сердце, и отныне мы делим одну жизнь на двоих».
Нуигини увел семью прочь от безжалостного солнца – глубоко под землю. И там, в самом сердце Бездны, у них родился второй сын.
Мальчика назвали Гиштар.
Сила Бездны заговорила в нем еще в раннем детстве. В отличие от старшего брата, который лишь приспособился к тьме, Гиштар подчинил себе саму плоть Бездны: камень отзывался на его волю, скрытые воды меняли путь, опасные разломы смыкались, а непригодные для жизни пещеры превращались в надежные убежища. Там, где прежде демоны лишь выживали и бесконечно сражались за каждый безопасный свод, он высекал в камне целые города. Гиштар объединил Глубинных под своей властью и стал первым правителем подземного мира.
***
«Не ради памяти о Нуигини оставляю я эти строки и не ради славы Гиштара. Их имена и без моего пера переживут нас всех. Я пишу ради тех, кто однажды увидит свое отражение в чужих глазах, но не поймет, что ему было даровано. Ради тех, кто по неведению оттолкнет свою истинную пару или попытается силой взять то, что может быть лишь принято добровольно.
