Все изменилось после смерти жены каменотеса, чей дом стоял на окраине города. Ночью она проснулась и увидела меня в своей комнате – так потом рассказывал ее муж. Она закричала, попятилась, попыталась выбраться через окно и сорвалась вниз, на мощеные камни двора. Я не помнила той ночи. Только утро: мать сидела за столом с белым лицом, отец молчал, а за дверью уже собирались люди. Я до сих пор не знаю, то ли родители тогда окончательно отчаялись и сами отдали меня, то ли наставницы пришли за мной, услышав о «неправильной» девочке, из-за которой погиб человек.

Так или иначе, той осенью я оказалась в Доме Семи Обетов, где и встретила свой девятый день рождения.

***

Замок на мысе Ильвар тянулся вдоль края черной скалы, где камень уходил прямо в море. Башни вырастали из стен, словно продолжение самой скалы – острые, узкие, с редкими теплыми огнями в окнах. Внутренние дворы прятались за арками и переходами, лестницы цеплялись за стены, а дороги поднимались к воротам длинным извилистым подъемом. Ветер с моря приносил соль, дождь почти не прекращался, камень темнел от влаги и блестел, будто его только что вымыли.

Замок выглядел так, словно сошел со страниц старинной легенды. Казалось, над его зубчатыми стенами вот-вот закружат драконы, оглашая окрестности яростным ревом. Но драконы остались в сказках, а Ильвар был настоящим – тяжелым, сырым и пугающе молчаливым.

Это место называли обителью чистоты и веры, хотя для меня оно всегда оставалось просто закрытой школой с суровыми порядками. Здесь обучались дети знатных семей и одаренные вроде меня – те, в ком заметили проблески дара.

Я стояла перед ростовым зеркалом и рассматривала свое отражение. Обычное лицо, темные волосы, кое-как собранные в пучок после очередной бессонной ночи. Карие глаза казались выцветшими, а тени под ними уже не скрывали даже упавшие на лицо пряди.

Я плохо спала. Точнее, почти не спала.

Другие ученицы боялись наказаний, экзаменов или строгих писем от родителей. Я же боялась собственного сна. Стоило мне закрыть глаза и провалиться в темноту, как я могла перейти невидимую границу и очнуться в чужом доме, в чужой комнате. Я не выбирала, куда попаду, и почти никогда не могла остановить начавшееся. Поэтому я научилась жить в постоянном недосыпе. Но даже это помогало плохо. Рано или поздно я все равно проваливалась в глубокий сон, и тогда случались перемещения.

Одно из них я запомнила особенно хорошо. Я оказалась в чужой гостиной. Там было тепло, горел огонь в камине, и в полумраке у стены стояли двое – парень и девушка. Они целовались, не замечая ничего вокруг.

А потом парень открыл глаза.

Сначала он просто замер, глядя прямо на меня, будто не веря увиденному. Девушка что-то тихо рассмеялась, не сразу поняв, что он больше не отвечает. Затем она тоже обернулась – и ее лицо мгновенно побелело.

– Там… призрак, – выдохнула она.

Я не успела ничего сказать.

Парень резко закрыл девушку собой, схватил со стола вазу и швырнул в меня. Уклониться я не сумела – удар пришелся в висок.

Я очнулась в своей постели, с резкой болью в голове и кровавым пятном на подушке. После того случая на коже у виска остался тонкий, почти незаметный шрам. А я больше не называла это даром. Даже мысленно. Скорее проклятием.

Поэтому я тянула до последнего. Сидела над книгами, считала удары дождя по стеклу, кусала губы до крови, лишь бы не провалиться туда снова. А утром вставала разбитой, раздражительной и такой же серой, как мокрый камень за окном.

Здесь замечали красивых, знатных или опасно одаренных. А я выглядела просто уставшей. Училась достаточно хорошо, чтобы не давать наставницам повода меня наказывать, – и на этом все. Парни на меня не обращали внимания. Не то чтобы я сильно в этом нуждалась… но иногда мне хотелось, чтобы кто-нибудь крепко обнял меня. Хотелось поцелуя – такого, от которого перехватывает дыхание и мир перестает быть холодным и серым. Хотелось, чтобы кто-то смотрел на меня не как на «девочку из низов», а как на девушку, которую хочется закрыть собой в момент опасности… или хотя бы коснуться ее руки под столом в библиотеке.

Я горько усмехнулась своему отражению. Поцелуи и объятия были для меня такой же недостижимой сказкой, как и драконы.

Я накинула плащ, расправила ворот темно-синего платья, на котором серебряной нитью был вышит главный символ Морвена – семилучевая зарница. Взяла со стола сонник наблюдений – тонкую тетрадь в темной коже, – и вышла из комнаты.

В коридоре уже слышались шаги: воспитанницы спешили на утреннюю службу. Я прижала сонник к груди и направилась к лестнице. Внизу, в главном холле, шумела привычная утренняя суета, наполняя пространство шорохом тяжелой ткани и приглушенным гулом голосов.

Среди толпы я заметила высокого парня с факультета Хранителей Истины – одного из тех, кого в Ильваре знали все – Ивен Арклей. Старая родословная, богатая семья, безупречные манеры и спокойная уверенность человека, которому с детства было обещано блестящее будущее. Поверх формы на нем был накинут темно-бордовый плащ с меховой отделкой на вороте, а серебряная застежка в форме круга, рассеченного молнией, тускло поблескивала в холодном утреннем свете, падавшем из высоких окон холла. Русые волосы были аккуратно зачесаны назад, открывая правильное, слишком красивое лицо с прямым носом и светлыми глазами. Он стоял чуть в стороне от остальных, расслабленно опираясь плечом о каменную колонну, о чем-то негромко разговаривал с друзьями и время от времени улыбался краем губ. Несколько учениц неподалеку украдкой следили за каждым его движением.

Я тоже задержала взгляд на его лице. Этого хватило, чтобы кто-то врезался в меня плечом. Сонник выскользнул из рук и с глухим стуком упал на каменные плиты.

На мгновение взгляд того самого Хранителя скользнул по мне и тут же ушел дальше.

Конечно. Такие, как он, не замечали таких, как я.

– Ох, прости! Задумался и не заметил тебя, – раздался над ухом звонкий голос.

Парень, сбивший меня, ловко поднял тетрадь и протянул мне.

Я машинально отметила темно-зеленую форму Лекаря и отсутствие перчаток на руках. Значит, не из тех, чья сила могла причинить вред случайным прикосновением. И только после подняла взгляд.

Передо мной стоял юноша, который казался полной противоположностью царящему в Ильваре холоду. Растрепанные каштановые волосы, широкая, обезоруживающая улыбка. И удивительно теплые карие глаза, которые смотрели на меня с искренним любопытством. Несколько верхних пуговиц его темно-зеленой рубахи были расстегнуты – в такой час это выглядело почти вызывающе.

– Ты не ушиблась? – спросил он и, не дожидаясь ответа, добавил: – Я Килан. А тебя я что-то не припомню. Ты новенькая?

Я замерла, прижав сонник к груди. Внутри шевельнулось что-то странное – на грани смеха и глухой обиды.

– Я здесь уже девять лет, Килан, – сказала я.

Он моргнул. Брови взлетели вверх, а улыбка стала шире и приобрела легкий виноватый оттенок.

– Девять? – переспросил он. – Серьезно?

Я кивнула.

– Я из Крыла Сновидцев.

– А-а… – протянул он с таким видом, будто это все объясняло. Хотя по глазам было ясно – не объясняло ничего. Но, не теряя своей легкости, он тут же продолжил:

– Слушай, это, наверное, прозвучит глупо… но вы там правда видите будущее? Можешь сказать, я получу допуск к нижней лечебне?

Я на мгновение задумалась, а потом спокойно ответила:

– Получишь.

Это было не пророчество. Просто он не уточнил, когда именно, а за все годы в Ильваре я не знала ни одного лекаря, которого в конце концов не допустили бы до нижней лечебни. Кого-то – с первого раза. Кого-то – с десятого.

Килан, похоже, этого не уловил. Его лицо тут же просветлело.

– Ну, теперь-то я тебя точно запомню, – заговорщически подмигнул он. – До встречи на лекциях, Сновидица!

Его окликнули друзья, и он тут же умчался, оставив после себя легкий запах печеных яблок и странное, теплое недоумение.