Затем зачерпнула из бочки ледяную воду. От первого же ковша перехватило дыхание. Холод обжег плечи, потек по груди и животу, заставляя кожу покрыться мурашками. Я облилась снова, потом еще раз – и продолжала до тех пор, пока зубы не начали стучать, а тело не задрожало так сильно, что вода стала выплескиваться из ковша. Только тогда странное тепло наконец отступило.
Остудив тело, я вернулась в келью и попыталась привести в порядок мысли. Достала с полки самую ненавистную книгу – «О благочестии ума и смирении греховной плоти» – и уселась за стол.
Я раскрыла главу о власти разума над плотью и начала читать – медленно, старательно вникая в каждую назидательную строчку. Пусть автор был скучен до зубовного скрежета, зато его рассуждения о пороке, слабости и последствиях необузданных желаний хотя бы ненадолго вытесняли из головы Мархуса.
Меня хватило страниц на пять, не больше. Сначала пришла тоска – внезапная, тяжелая, почти чужая. Она стиснула грудь так, будто я потеряла что-то необходимое и только сейчас осознала масштаб утраты. Взгляд продолжал скользить по строчкам. Я несколько раз перечитала одно и то же предложение, но смысл слов больше до меня не доходил.
Затем тоска обернулась мучительным голодом. Все обительские правила разом вылетели из головы. Я была готова прямо сейчас броситься к нему через любые кошмары, лишь бы снова оказаться рядом, впиться в губы и почувствовать его внутри.
Этот проклятый демон словно выжег во мне дыру, которую теперь могло заполнить только его тело.
Я захлопнула книгу и отбросила ее на пол. Тяжелый переплет с глухим стуком ударился о каменные плиты. Не обращая на это внимания, я схватила со спинки стула накидку, погасила лампу и легла в кровать.
Стоило голове коснуться подушки, как сознание провалилось в сон.
Тьма сомкнулась вокруг меня почти сразу. Но вместо поместья Уоллов я вышла за пределы Обители, к самому морю.
Ночь встретила меня холодным ветром и шумом прибоя. Я обогнула один из каменных уступов, спустилась ниже и села на плоский валун у самой воды. Черное море тяжело дышало у подножия скал, накатывая на камни и с гулом отступая.
Я закрыла глаза и подставила лицо ветру и соленым брызгам. Ледяной ветер пробирался под накидку, остужая разгоряченную кожу и успокаивая мысли. Порядком продрогнув, я принялась собирать у ног мелкие камни и один за другим бросать их в черные волны. Они исчезали в холодной пене без следа.
И только когда все внутри наконец утихло, я позволила себе отпустить этот берег, вернулась в кровать и провалилась в глухой сон без сновидений.
Следующий день превратился в ад. Вместо тепла пришло густое, беспричинное раздражение. Я еще не успела открыть глаза, а мне уже до скрежета зубов захотелось кого-нибудь убить. Меня бесило все: монотонные голоса преподавателей, смех девиц, даже плеск воды в чашах. К тому же все валилось из рук: я сломала гребень, опрокинула чернильницу, а когда старшекурсник случайно задел меня и сонник упал на пол, со всей силы пнула дверной косяк.
И тут же об этом пожалела. Боль вспыхнула такая, что перед глазами потемнело.
Я согнулась и стиснула челюсти, чтобы не заорать на весь коридор, что ненавижу эту проклятую Обитель и каждого, кто в ней живет.
Это было неправильно. Умом я это понимала. Вот только ничего с собой поделать не могла. Подхватив сонник, я захромала прочь.
Поглощенная борьбой с собственным раздражением, я слишком поздно заметила Ивена Арклея в главном холле. Я шла вдоль стрельчатых окон, когда подняла голову и наткнулась на его взгляд. Арклей стоял среди других Хранителей в таких же темно-бордовых плащах, но смотрел прямо на меня. Заметив, что я остановилась, коротко бросил что-то своим друзьям и решительно направился ко мне.
Я развернулась, спокойно скрылась за ближайшей аркой и тут же рванула со всех ног.
Весь остаток дня я боролась сама с собой. Раздражение то немного ослабевало, то накатывало с новой силой, и тогда любая мелочь снова заставляла меня стискивать кулаки.
Засыпала я вся измученная, с влажным жаром между бедер и такой тоской в груди, что хотелось выть на луну. Я снова вышла к морю, спряталась за каменным уступом и, прислонившись к холодному камню затылком, принялась медленно дышать, вслушиваясь в шум прибоя.
На следующий день ничего не изменилось. И через день тоже.
К концу третьего дня даже Ливия перестала делать вид, что не замечает моего состояния.
– Спустись в Крыло Лекарей и попроси каких-нибудь успокаивающих капель, – спокойно произнесла она, складывая вещи в шкаф. – Ты сама на себя не похожа. То злишься так, будто готова разнести келью, то сидишь с таким лицом, словно вот-вот разрыдаешься.
Я уже открыла рот, чтобы возразить, но сил на спор не осталось. Возможно, она была права. Несколько капель могли бы хотя бы ненадолго приглушить этот хаос внутри. Вся эта злость, тоска и мучительное желание казались чужими. Будто проклятый демон каким-то образом пробрался под кожу и заставил меня все это чувствовать. Но такого просто не могло быть.
Когда ладонь уже легла на дверную ручку, меня внезапно осенило.
Книга. Я совсем забыла о тонкой книге, которую Мархус отдал мне в переходе перед тем, как уйти. Решив отложить поход за каплями до утра, я вернулась к кровати и достала ее из-под матраса. Устроившись на кровати и подложив под спину подушку, я положила книгу на колени. Несколько мгновений я разглядывала потемневший переплет, а потом открыла первую страницу.
Глава 67: «Истоки Гиштара»
Это оказалась не книга.
Под потемневшим переплетом скрывалась старая рукопись. На первой странице не было ни имени автора, ни названия – лишь короткое обращение к тому, кто однажды откроет рукопись.
«Эти строки я писал в разных местах и в разные годы, собирая воедино все, чему довелось стать свидетелем. Рука моя привычнее к клинку, чем к перу, поэтому почерк размашист, угловат и едва ли покажется разборчивым. Но пусть читающий не сомневается ни в одном слове. Я видел это собственными глазами, сохранил в памяти и перенес на бумагу без утайки и искажений. Я прожил жизнь, служа одному воителю, но этот труд оставляю всему своему народу».
Я еще раз посмотрела на строки. Почерк был ровным и аккуратным, буквы читались без труда, а чернила выцвели не настолько сильно, как следовало бы столь древней рукописи. Значит, передо мной лежал не подлинник, а более поздняя копия.
Я провела пальцами по выцветшим буквам и с головой погрузилась в историю. Поначалу она казалась красивой старой легендой о чудовище, которое впервые отступило перед чужим страхом, а потом осталось рядом и незаметно для себя научилось беречь.
В те века, когда земля еще помнила шаги первых Глубинных, жил воитель по имени Нуигини. Не было в нем величия богов, не обладал он и сокрушительной силой, способной переворачивать горы, но был свирепым демоном, чье сердце не знало жалости, а клинки – промаха.
Нес Нуигини в себе проклятие своего рода: в чьи бы глаза он ни заглядывал – будь то поверженный враг, верный слуга или дикий зверь, – он не видел в них собственного отражения, лишь чужой липкий страх или бездонную тьму. Мир отказывал ему в праве существовать. Демон оставался тенью среди живых, пока не встретил ее.
Дева стояла у кромки черной воды. Она была столь прекрасна, что желание вспыхнуло в нем мгновенно – темное, жадное, не знавшее ни меры, ни отказа. Когда Нуигини подошел, намереваясь овладеть ею, она подняла глаза. Демон уже протянул руку, но замер: впервые за сотни лет в человеческих зрачках он увидел собственное лицо – жесткое, опаленное битвами. Страх девушки искажал его отражение, и Нуигини не смог заставить себя приблизиться.
С той ночи Нуигини пытался держаться вдали, но возвращался всякий раз, когда тоска по деве становилась невыносимой. Он приходил неслышно, как дуновение степного ветра, и подолгу смотрел, как она спит. Желание не оставляло его, но стоило деве проснуться и страху наполнить ее глаза, как оно уступало место глухой ярости. Каждая ее слеза словно размывала найденное отражение.
