В следующий миг под ногами оказался холодный камень Ильвара. Я раскинула руки, удерживая равновесие.

Сначала я услышала треск дров в камине. Я зацепилась за этот звук – и из темноты начали проступать очертания камина. Выровняла дыхание, сосредоточилась на деталях. Комната медленно собиралась воедино. Сначала свет, потом тени, потом линии мебели – пока в нос не ударил запах хорошего вина и дорогого табака.

Гэвин сидел в глубоком кресле у камина. Шейный платок был сорван и небрежно брошен на ковер. Белая рубашка была смята, верхние пуговицы расстегнуты, открывая напряженную линию шеи. Справа от него, на дубовом столе, лежала развернутая карта южных провинций, прижатая по углам тяжелой чернильницей и бокалом. Рядом белел лист недописанного письма – всего несколько строк, обрывающихся на полуслове.

Я шагнула из тени.

Он поднял голову. В его глазах, отражавших багровые угли камина, застыло неподдельное неверие. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Тишину нарушал лишь треск дров.

– Мирена?..

В его голосе было столько потрясения, что мне стало страшно, и видение на мгновение дрогнуло.

Мы оба замерли, боясь пошевелиться, словно все могло рассыпаться от одного неосторожного вдоха.

Он лишь слегка приподнял брови в немом вопросе.

Я хотела сказать что-то правильное. Что-то взрослое, спокойное, достойное. Но нужных слов не было. Вместо этого я сделала еще один шаг. Ноги вдруг ослабли, и я опустилась на пол рядом с его креслом.

– Простите, – прошептала я, – но я не знаю, как утешают людей вроде вас.

И, не в силах больше держаться прямо, просто склонила голову к его колену.

Только сделав это, я смутно поняла, насколько странным выглядит мой жест. Слишком близко. Слишком доверчиво. Совсем не так, как ученица должна вести себя рядом с профессором. Но перенос вывернул меня наизнанку: после долгого хождения сквозь темноту тело еще не верило, что снова обрело вес.

Комната держала форму: камин, стол, карта, его руки на подлокотниках. Но вокруг меня все еще оставалась темнота перехода – вязкая, холодная, не желавшая отпускать. Словно коридор между моей постелью и его кабинетом в Ильваре все еще оставался приоткрыт. И в этом зыбком, неправильном состоянии грубая ткань его брюк под моим лбом казалась не нарушением приличий, а единственной точкой опоры.

Его рука на мгновение зависла в воздухе, а затем почти невесомо легла на мои волосы.

– Мирена?.. – выдохнул он. – Зачем вы здесь?

– Я могу помочь, – сказала я тихо, не поднимая головы.

Он замер. Я почувствовала, как его рука в моих волосах напряглась и застыла.

– Чем? – голос прозвучал глухо.

Я подняла глаза.

– Я могу вывести вас отсюда, – я произнесла это четко, хотя сердце в груди билось о ребра, как пойманная птица. – Но это опасно. Слишком опасно, профессор Уолл.

Он не перебил меня, только сузил глаза, вслушиваясь в каждое слово.

– Я никогда не водила за собой других, – продолжила я, стараясь удержать голос. – Нас может выбросить не в поместье, а в десяти милях от него. В лесу. На тракте. На поле битвы. Где угодно. И я не знаю… правда не знаю, сможем ли мы вернуться в Дом Семи Обетов живыми.

Последние слова тяжело осели между нами.

Гэвин убрал руку с моей головы. Он смотрел на меня так, словно видел впервые. В его взгляде боролись холодный профессиональный скептицизм, выученная аристократическая сдержанность и то дикое, первобытное желание защитить свой дом, которое я слышала, стоя за дверью кабинета ректора.

– Вы понимаете, Мирена, что я не имею права просить вас об этом?

Он чуть наклонился вперед. Его пальцы сжали подлокотники так, что побелели костяшки.

– Я ваш преподаватель. Я старше. Я обязан защищать своих учеников, а не использовать их как способ обойти запреты Ильвара.

Я выпрямилась, все еще сидя у его ног, и встретила его взгляд.

– Вы и не просите, – ответила я, и в моем голосе впервые за все годы обучения прозвучала твердость, которой я сама от себя не ожидала. – Я сама пришла.

Гэвин молчал, глядя в мои глаза.

– Почему вы делаете это?

Я не могла сказать: потому что я люблю вас, профессор. Это разрушило бы все.

– Потому что я тоже пленница, профессор Уолл.

Он долго смотрел на меня.

Потом медленно кивнул.

Глава 6: Сквозь темноту

– Что я должен сделать? – спросил профессор Уолл, когда пауза затянулась.

Мне потребовалось усилие, чтобы собраться с мыслями. Магия переноса работала по своим, не до конца понятным мне законам, но одну закономерность я усвоила твердо: пространство сна забирает только то, что считает частью тебя. Во время редких спонтанных перемещений я всегда оказывалась там в той же одежде, в которой засыпала.

Чтобы забрать его, мне нужно было стереть границу между нами. Сделать его частью своего сна.

– Достаточно просто держать меня, – ответила я.

В этих стенах мои слова прозвучали непривычно тихо и чуждо.

Гэвин медленно кивнул, принимая это условие, и протянул мне руку.

Я замерла, глядя на его раскрытую ладонь. Я видела каждую линию на его коже и отчетливо понимала, что стоит мне коснуться его, и я уже не смогу делать вид, что ничего не чувствую. Потом будет невозможно сидеть на его лекциях, спокойно делать записи и притворяться, будто между нами ничего не произошло. Будто мы не были так близко, не делили одно решение на двоих и не переступали границу, за которую ни мне, ни ему не следовало заходить.

– Вашу руку, Мирена, – напомнил он.

Я подняла голову. Он смотрел на меня сверху вниз с таким напряжением, будто от этого зависела его жизнь.

Я нерешительно протянула руку, но в последний момент пальцы дрогнули и замерли в сантиметре от его ладони. Он нахмурился.

– Что-то не так?

– Простите, – вырвалось у меня. – Я никогда раньше не была на юге. Мне нужно понимать, куда мы идем. У вас есть фотографии поместья?

Его рука опустилась.

– Фотографии… да, у меня есть снимки. Подождите.

Он помог мне подняться и усадил в одно из кресел. Затем быстро пересек комнату и подошел к секретеру. Я сжала ткань платья, пытаясь сосредоточиться на переносе, а не на том, как обжигающе близко всего мгновение назад была его рука.

Гэвин вернулся с тонкой кожаной папкой. Он встал рядом, быстро освободил стол, пододвинул лампу и разложил несколько снимков.

Первым оказался семейный портрет. Гэвин выглядел на нем совсем иначе. Моложе, с дерзким блеском в глазах и без той горькой складки у рта, которую я видела теперь. Рядом с ним была высокая статная женщина в светлом платье – его мать. Отец сидел в кресле, сжимая эфес парадной сабли. Чуть поодаль стоял младший брат, удивительно похожий на Гэвина, только более хрупкий.

Я поймала себя на том, что слишком долго смотрю на снимок, вцепившись пальцами в его края. Эта рассеянность испугала меня.

Соберись, – приказала я себе. – Ты погубишь его, если не запомнишь детали.

Лишь после этого я сосредоточилась на фоне. Широкая парадная лестница из светлого мрамора, ведущая на второй ярус холла. Галерея с портретами предков. Высокие окна, отбрасывающие цветные блики на ковер, лежащий на ступенях. Я внимательно рассматривала перила, вазоны у основания лестницы, изгибы ступеней. Затем пробежалась взглядом по остальным снимкам и выбрала те, что были сделаны в холле. Я рассматривала их медленно, стараясь запомнить каждую линию.

– Я готова, – сказала я, хотя все внутри дрожало от неуверенности.

Он пристегнул ножны с клинком к поясу и встал напротив.

– Держите меня, профессор Уолл. И не отпускайте, пока мы не выйдем.

Гэвин не спешил. Он смотрел на мою ладонь, бледную на фоне темного ковра, затем поднял взгляд на мое лицо. Секунды тянулись. Я видела, как он борется с собой, как сжимаются его челюсти. Наконец он сделал вдох и медленно, с тяжелой решимостью, протянул руку и накрыл мою ладонь. Наши пальцы переплелись.