– Это безумие, господин ректор. Моя семья в трех милях от границы, а вы говорите мне о «программе обучения»?

Голос Гэвина Уолла был едва узнаваем. В нем больше не осталось той бархатной, ленивой уверенности. Теперь он звучал резко, надтреснуто.

Я замерла, прижавшись к холодной нише за статуей покровителя. Дверь кабинета была приоткрыта – видимо, ее не закрыли в спешке.

– Присаживайтесь, профессор, – голос ректора звучал пугающе спокойно. – Вы же читали сводки. Долина Арен пала за одну ночь. Подходы к ней заблокированы.

– Там мои родители! – Гэвин почти выкрикнул это.

– А здесь у вас ученики, профессор Уолл.

В следующий миг я услышала глухой удар по столу.

– У отца старая рана, он не может сам передвигаться. Я должен быть там. Я должен им помочь.

– Без приказа Совета вы за ворота не сделаете ни шагу, – ректор повысил голос. – Вы не просто преподаватель, Гэвин. Вы один из немногих, кого допустили к работе с одаренными. Это делает вас фигурой государственной важности.

– Или пленником? – в голосе Гэвина прозвучала горькая усмешка.

– Мы все здесь заложники своего долга, – отрезал ректор. – Оставайтесь в Ильваре. И работайте.

Гэвин вышел в коридор.

Если бы я встретила его на улице, то не узнала бы. Безупречный узел его шейного платка съехал набок, верхняя пуговица рубашки была расстегнута. На лице проступила резкая щетина, а под глазами залегли глубокие тени, будто он не спал с тех пор, как принес меня в лечебню.

Он шел, не глядя по сторонам, и даже не заметил меня. А я стояла в нише и смотрела ему вслед.

Лекция по истории политических учений началась в полной тишине. Гэвин вошел в аудиторию последним, уже после звонка. Он даже не взглянул на нас.

– Откройте сорок вторую главу, – произнес он бесцветным голосом. – Самостоятельное изучение темы до конца занятия.

Он сел за стол и замолчал.

Студенты реагировали по-разному: кто-то послушно шуршал страницами, кто-то растерянно переглядывался. Гэвин Уолл, который, казалось, мог часами без единой записи рассказывать о хитросплетениях власти, сейчас словно отключился от реальности.

Я даже не стала открывать учебник. С моего места у стены его профиль был виден идеально.

Он сидел неподвижно, подперев голову рукой. Его взгляд был прикован к какой-то невидимой точке в углу. Казалось, он не замечал ни шепота учеников, ни тяжелых вздохов, ни того, как медленно ползла по полу полоса света из окна.

Весь этот час я не сводила с него глаз. Я видела, как опустились его плечи, как побелели костяшки пальцев, когда он непроизвольно сжал край стола. Как потом поднял руку и на мгновение закрыл глаза, плотно прижав ладонь к лицу. Длинные пальцы надавили на веки, затем медленно скользнули вниз. Кожа под его рукой натянулась, обозначив острые скулы, и в этом жесте было столько безмолвного отчаяния, что мне стало трудно дышать.

Когда снова ударил колокол, отмечая конец лекции, Гэвин даже не вздрогнул. Он продолжал смотреть в пустоту, пока аудитория медленно пустела.

Я уходила последней и уже на пороге обернулась.

Он так и не пошевелился – запертый в своей тишине и в этом замке, который внезапно стал клеткой не только для одаренных, но и для него самого.

Четыре года я наблюдала за ним. Сначала с задних рядов, потом пересаживалась все ближе и ближе, пока не заняла место в первом ряду у стены, недалеко от входа. Четыре года изучала его манеры, слушала голос, вдыхала запах сандала и дорогого табака, наполнявший аудиторию с его приходом. Я привыкла к тому, что он недосягаем, безупречен и свободен.

А теперь…

Ректор был прав: Гэвин не мог уйти. Но он хотел этого. А я… я хотела вернуть его прежнего – ту легкую ухмылку, ту едва заметную надменность, которая всегда отличала аристократов от простого люда.

«Ты должна захотеть оказаться в другом месте. Нужен лишь повод», – неожиданно всплыли в памяти слова Дорна. Впервые в жизни они прозвучали не как угроза, а как инструкция.

Остаток дня я провела как в лихорадке. Бродила по переходам, натыкалась на людей, но видела только его лицо – серое, застывшее от бессилия.

Сомнения одно за другим поднимались внутри.

Кто я такая, чтобы лезть в самое пекло войны? Маленькая сновидица, которая не может даже собственный пульс удержать под контролем, когда на нее смотрит Гэвин Уолл. Что если я ошибусь? Промахнусь мимо долины Арен и окажусь не в поместье Уолл, а прямо на поле боя? Я могу просто не проснуться.

Перед глазами вспыхнула строчка из анкеты:

риск телесного повреждения – крайне высокий.

Это были не просто слова. Это была цена за каждый шаг по ту сторону реальности.

Я стояла на открытой террасе, глядя на бушующее море, и спрашивала себя: зачем? Гэвин Уолл едва знает меня. Для него я – случайный эпизод в лечебне, бледная тень, уронившая сонник.

Но каждый раз, когда я пыталась убедить себя отступить, я вспоминала его пальцы, дрожащие над бумагами. Вспоминала, как та самая аристократическая гордость слетела с него, словно тонкая маска. И я понимала: я не смогу просто сидеть на его лекциях и делать вид, что ничего не изменилось.

Наверное, это и есть любовь. Не поцелуи под омелой и не прогулки за руку по саду, о которых шепчутся девчонки. А тихое чувство, выношенное годами, которое внезапно становится тяжелым, почти невыносимым.

К вечеру я была готова рискнуть рассудком и жизнью ради того, чтобы в его глазах снова появилось хоть что-то кроме выжженной пустоты.

Я вошла в свою комнату и плотно закрыла дверь. В Ильваре уже зажгли огни, но я не стала зажигать лампу. Мне нужна была темнота. Я села на кровать, чувствуя, как бешено колотится сердце.

«Помоги ему, – приказала я себе. – Найди его дом. Найди долину Арен».

Не раздеваясь и не снимая сапог, я легла на покрывало и закрыла глаза. Пути назад не было. Только я, мой страх – и образ человека, ради которого я собиралась шагнуть в бездну.

Внутри все дрожало. Всю жизнь я бежала от сна – кусала губы, впивалась ногтями в ладони, щипала тонкую кожу на запястьях, лишь бы не провалиться. Теперь нужно было сделать наоборот.

Я заставила себя расслабиться.

Это было похоже на попытку шагнуть со скалы в надежде, что внизу окажется не камень.

– Профессор Гэвин Уолл, – прошептала я в пустоту и плотнее закрыла глаза.

Я начала воссоздавать его – человека, который нес меня на руках по коридорам замка. Вспоминала тяжесть его рук, шероховатость влажного плаща, его голос, когда он назвал меня по имени. Я вцепилась в его отчаяние, сделав его своим. Но вместо перехода пришло лишь предательское тепло внизу живота и злость на собственное тело.

Темнота за веками снова стала пустой. Она сопротивлялась. Давила на грудь, не давая вдохнуть, выталкивала обратно. Я резко открыла глаза и подскочила.

Все было неправильно.

Я начала мерить комнату шагами, сжимая виски пальцами.

Я должна была его увидеть. Должна была помочь.

Стиснув зубы до боли, я бросила взгляд на пустующую кровать соседки. На нетронутое месяцами одеяло.

Не помню, сколько стояла так. Потом сорвалась с места, схватила ее одеяло, накинула поверх своего, сбросила обувь и снова легла. Два слоя шерсти придавили меня своей тяжестью, вытесняя холод Ильвара. Тепло медленно расползалось по телу – к ногам, к животу, к плечам, которые наконец начали отпускать напряжение.

В комнате было так тихо, что я слышала, как за окном волны бьются о скалы. Этот ритм убаюкивал. Я закрыла глаза.

– Гэвин…

Я произнесла его имя одними губами, медленно, почти бережно, и это дало мне силы не просто уснуть, а осознанно сделать шаг в темноту.

Тяжесть одеял превратилась в давление глубины, и я позволила себе в нее уйти.

Сейчас.

Я рванулась вперед, раздвигая черноту руками.

Страх шептал: вернись, ты разобьешься, – но я упрямо продолжала, держась за единственное воспоминание – его усталый жест, когда он закрывал лицо ладонью.