– После обморока что-нибудь было? Образ, звук, чужие стены?

– Нет, – с трудом выдавила я. – Только темнота.

Дорн тяжело выдохнул и откинулся на спинку кресла. Напряжение в его плечах чуть ослабло, но тревога из взгляда не ушла.

– Мира, Мира, Мира… – тихо произнес он. – Что же мне с тобой делать?

– А что говорит лекарь? – осторожно спросила я.

Дорн посмотрел на меня поверх очков. В этом взгляде было слишком много усталого понимания.

– Лекарь говорит, что тебе нужен покой. Горячая еда. И сон…

– Может, стоит так и сделать? – тихо спросила я, глядя на свои бледные руки.

Он долго молчал. Его взгляд ушел к окну, за которым сад медленно тонул в сумерках. В стекле отражалось неподвижное лицо магистра, и на мгновение мне показалось, что он видит не мокрые ветви и серое небо, а нечто совсем иное.

– Ты говоришь так, будто я твой враг, Мира.

– Нет, магистр. Просто иногда мне кажется, что мой дефектный дар для вас важнее моей жизни.

Эти слова вырвались раньше, чем я успела их остановить.

Дорн не рассердился. Он лишь снял очки, протер стекла краем платка и снова надел. От этого простого движения он вдруг показался не строгим наставником, а очень уставшим человеком, который слишком долго искал ответ и уже начал отчаиваться.

– Возможно, – сказал он, – я заслужил, чтобы ты так думала.

Я подняла глаза.

Он выпрямился, опираясь на трость.

Дорн постоял минуту, глядя на меня, словно хотел добавить что-то еще, но в итоге только махнул рукой и вышел. Я осталась лежать в полумраке, слушая, как дождь барабанит по стеклу. Внутри было пусто и тихо.

Вскоре принесли поднос: густой мясной бульон, кусок серого хлеба, масло, сыр и кружку с укрепляющим настоем.

Я ела медленно, не доверяя ослабевшим рукам. Густой бульон обжигал горло, возвращая телу забытое ощущение тяжести и тепла. Серый хлеб с маслом казался вкуснее любого десерта. Я допила горьковатый настой и, взяв с подноса сыр, откинулась на подушки.

Делать было нечего, и я принялась разглядывать знакомые стены, который за девять лет успела выучить до последней трещины.

Крыло Лекарей занимало одну из самых старых галерей замка. Высокие каменные своды уходили вверх так высоко, что ребра арок терялись в густом полумраке. Узкие стрельчатые окна сейчас были затянуты серой пеленой дождя, за ними угадывались лишь размытые силуэты деревьев в саду. Моя койка была одной из многих, расставленных вдоль стены. Простые деревянные кровати отделялись друг от друга тяжелыми занавесями из грубой ткани. Рядом с каждой кроватью стоял низкий столик – на моем теснились пузатый глиняный кувшин с водой, пустой стакан и несколько пузырьков с микстурой. У противоположной стены темнели шкафы, заставленные банками, склянками и пучками сухих трав.

И тут мой взгляд замер.

– Профессор? – выдохнула я.

Его фигура, четко очерченная светом из коридора, застыла в дверном проеме. Темные волосы растрепались от сырого ветра, тяжелый дорожный плащ блестел от капель дождя. В руках он держал мой сонник, бережно укрыв его от дождя полой плаща.

Профессор Уолл сделал шаг внутрь и коротко кивнул дежурной сестре у дальнего стола. Та ответила таким же сдержанным поклоном и вернулась к журналу.

Я же не нашла ничего лучше, чем быстро запихнуть остатки сыра в рот. И замерла, боясь даже пошевелиться.

Гэвин остановился в паре шагов от моей кровати. В полумраке его глаза казались почти черными. Он скользнул взглядом по пустому подносу, затем – по моему лицу, задержался на лихорадочно блестящих глазах.

– Вижу, аппетит к вам вернулся, Мирена, – сказал он.

Я промолчала.

– Вы обронили свой сонник в моей аудитории, – продолжил он ровным тоном, в котором не было ни тени неловкости. – Я собирался передать его сестрам, но счел правильным вернуть вам книгу лично.

Он подошел ближе – так близко, что я видела капли на воротнике его плаща – и протянул мне тетрадь.

Мои пальцы лишь сильнее сжали край одеяла.

Заметив это, он положил сонник на край постели и сам опустился в кресло рядом.

– Как вы себя чувствуете, Мирена? Лекари уверяют, что это был всего лишь упадок сил.

Я снова не ответила. Кусочек сыра во рту казался огромным и совершенно несъедобным. Любая попытка заговорить грозила превратиться в позор, поэтому я лишь сжала губы и уставилась на свои руки.

Гэвин перевел взгляд на окно, где дождь рисовал на стекле косые линии, затем снова посмотрел на меня. В его осанке появилось что-то новое – едва уловимая мягкость, непривычная для преподавателя.

– Примите мои извинения за резкость в аудитории, – сказал он. – Я видел ваше состояние утром и все же начал с упрека.

Он замолчал, ожидая ответа.

Секунды тянулись, наполняя верхнюю лечебню гулкой тишиной. Его взгляд скользнул к моему виску, задержался на плотно сжатых губах.

– Вы молчите, – произнес он тише.

Я опустила голову еще ниже, отчаянно пытаясь не подавиться этим несчастным куском сыра.

Он еще мгновение смотрел на меня, затем поднялся. Подошел к двери, положил руку на темное дерево – и остановился.

– Отдыхайте, Мирена, – сказал он и вышел. Через секунду в галерее снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь шумом дождя.

Я наконец заставила себя начать жевать. Сыр казался безвкусным, как кусок воска. С трудом проглотив его, я откинулась на подушки и закрыла лицо руками.

Какая нелепость.

Девять лет в Ильваре меня учили светскому этикету: держать осанку, правильно входить в зал и вести беседу. Я знала, как поблагодарить за то, что он не стал передавать сонник в чужие руки и как ответить на извинения аристократа, чтобы подчеркнуть свою воспитанность. И вот лучший шанс доказать Гэвину Уоллу, что за происхождением из трущоб скрывается достойная ученица, был бездарно упущен.

И все из-за куска сыра.

Глава 5: Достаточный стимул

Два дня в верхней лечебне прошли почти неприлично спокойно. Я спала урывками, ела все, что приносили сестры, и пила горькие укрепляющие настои. Возвращаться к занятиям я не спешила, хотя прекрасно понимала: за каждую пропущенную лекцию потом придется расплачиваться долгими вечерами в библиотеке. Но раз уж лекарь велел отдыхать, спорить с ним казалось верхом неблагодарности. Поэтому я лежала под грубым шерстяным одеялом и смотрела в потолок, рисовала узоры на стекле, изучала надписи на склянках и иногда открывала книгу – ровно настолько, чтобы тут же закрыть ее и снова притвориться больной чуть убедительнее.

Когда меня наконец выписали, Ильвар встретил меня уже другим. Смех, который обычно эхом разносился под высокими сводами, стих. Ученики больше не бегали. Они ходили с опущенными головами и разговаривали вполголоса.

У досок объявлений в главном холле всегда было многолюдно. Но теперь там не обсуждали экзамены и списки на практику. Сгрудившись плотным кольцом, студенты вглядывались в свежие листы со списками заблокированных трактов, захваченных городов и световых башен, чьи огни погасли.

В трапезной южане – обычно самые шумные за столами – теперь сидели бледные, застыв над нетронутыми тарелками.

Из-за открытых дверей Зала Семи Огней доносился тихий, прерывистый плач.

Никто не произносил это слово вслух на лекциях, но оно уже пропитало стены замка. Война. Она была в дрожащих руках студентов, в том, как профессора теперь смотрели на южан. На этом фоне мой недавний позор с куском сыра казался чем-то из прошлой, бесконечно далекой жизни – той, где самой большой проблемой была неловкость перед профессором.

После трапезной я направилась в Крыло Сновидцев, но на лестнице заметила магистра Дорна в сопровождении леди Октавии – нашей преподавательницы эстетики – и резко свернула в сторону. Меньше всего мне хотелось попадаться Дорну на глаза, а тем более напоминать о себе.

Я шла почти не разбирая дороги, пока не оказалась в тупиковом переходе, ведущем к дубовым дверям ректората.