Я резко развернулась и пошла к выходу, стараясь не задевать столы раздувшимися карманами.

Разум подсказывал идти в комнату и спрятать добычу. Вместо этого я спустилась в архив при библиотеке.

Архив стал моим убежищем до самого рассвета. Пока за узкими окнами-бойницами бесчинствовал шторм, я сидела в кольце тусклого света, окруженная запахом вековой пыли и свежих чернил. К моменту, когда первые серые лучи коснулись корешков фолиантов, передо мной лежал результат бессонной ночи. Буквы выстроились на бумаге ровным, каллиграфическим строем, а объем найденного материала заставил бы побледнеть от зависти любого отличника с факультета Хранителей.

Наверное, мне следовало насторожиться раньше. Слишком много было слов для битвы, которая длилась всего несколько часов. Но мой разум, истощенный бессонными ночами, был нацелен лишь на одно: найти и зафиксировать.

Пока я не открыла труд Орена Вальта. Книга была тонкой, неприметной, с потрескавшимся корешком и почти стертым названием. Я прочитала первую страницу. Потом вторую. А потом посмотрела на свою безупречную стопку записей.

Через полчаса все мои записи лежали в мусорной корзине.

Я взяла новый лист, написала всего два абзаца. Закрыла чернильницу, спрятала лист в сонник и направилась в свою комнату.

Булочки, остывшие и смятые, перекочевали в ящик прикроватной тумбы – жалкий запас на случай, если Дорн неожиданно нагрянет. Затем я стянула сапоги и плащ и, прямо в темно-синем форменном платье, рухнула на кровать.

Сон накрыл меня мгновенно.

Глава 4: Когда он назвал мое имя

Казалось, не прошло и пары минут, как колокол на Северной башне пробил семь утра. Звук был тяжелым, медным, он прошивал стены насквозь.

Я заставила себя разлепить глаза, села за стол и пододвинула к себе сонник.

В Крыле Сновидцев такие тетради были у каждого, но их содержимое зависело от дара, которым обладал ученик. У наблюдателей страницы пестрели образами чужих снов и видений. У трактователей книги пухли от логических схем, цитат и попыток уложить чужой бред в стройную систему.

Мой сонник был другим. На обложке стояло клеймо – «Проводник».

Звучало почти возвышенно. Если не знать, что только у проводников рядом с пометкой «риск» значилось: «крайне высокий риск телесного повреждения». Предсказатели могли похвастаться разве что высоким риском психологической травмы. У остальных такой графы не было вовсе.

Я открыла чистую страницу. Гладкая, цвета топленого молока бумага ждала записей, но кончик пера замер в воздухе.

Снова ничего. Только пустота, звон в ушах и ни единого образа. Мое проклятие словно издевалось над магистром: пока другие сновидцы тонули в чужих жизнях, я не видела даже смутной тени. Но сдавать Дорну чистую тетрадь означало напрашиваться на наказание.

Я прижала перо к бумаге и вывела:

«8 октября. За окном беснуется шторм. Ветер с такой силой швыряет водяную взвесь в стекло, что оно жалобно дребезжит. Море внизу превратилось в сплошное белесое месиво, где клочья пены смешались с низкими тучами».

Я закрыла сонник, достала из массивного шкафа свежее платье и направилась в купальню.

Вода взбодрила и помогла пережить первую лекцию. На второй я начала терять отдельные слова. На третьей поймала себя на том, что уже минуту смотрю в одну точку между плечами впереди сидящего Хранителя и пытаюсь вспомнить, что это за предмет.

На истории мой доклад лег на кафедру последним.

Один-единственный лист.

На фоне чужих аккуратных стопок, перевязанных тесемками, он выглядел почти неприлично.

Гэвин опустил взгляд на лист.

– Признаться, я ожидал от вас большего рвения.

Я почувствовала, как пальцы леденеют, а спина становится неестественно прямой. У распахнутых дверей кто-то негромко хмыкнул.

В другой день я бы промолчала. Позволила бы ему решить, что перед ним очередная сновидица с пустым сонником и жалкой попыткой отделаться парой строк. Но я не спала всю ночь не для того, чтобы снова стать пустым местом.

– Сначала у меня было двадцать семь страниц выписок из «Поздних хроник» и показаний гарнизона. Я изучила даже песни о Трех Мысах. К рассвету осталось это.

Его бровь едва заметно дрогнула.

– Два абзаца?

– Два абзаца, профессор, в которых я не оставила камня на камне от официальной версии битвы у Крейг-Мор, – ответила я, глядя ему чуть ниже глаз, на безупречный узел шейного платка.

Прижав к груди сонник, я почувствовала, как под пальцами гнется край обложки.

– На складах хранилось масло для световых башен и стеклянные сферы, а не провизия, как утверждают официальные хроники. Поджог был не просто «лишением врага ресурсов». Это была огненная стена. Сто тридцать девять человек сами вскрыли бочки, разлили масло по восточному берегу и подожгли его. Но даже после этого они не отступили. Они остались у огня. Поддерживали пламя и удерживали врага на рифах до тех пор, пока не вернулся прилив.

Гэвин не перебил, и я закончила свою мысль.

– Битву выиграли не великие воины и не стратеги, а сто тридцать девять простых работяг, у которых хватило решимости сгореть за Морвен. Но у Морвена не хватило сил признать, кто именно его спас.

Тишина, повисшая между нами, затянулась. Я заставила себя поднять взгляд.

Его глаза были темными и спокойными, но что-то в них изменилось. Исчезла мягкая снисходительность, с которой преподаватели обычно смотрят на уставших сновидцев. Теперь он смотрел так, будто давно хотел услышать нечто подобное, но не ожидал услышать это от меня.

– Избыток деталей часто служит лишь ширмой для сокрытия сути, – сказал он, медленно кивая.

Затем он опустил взгляд на кафедру, аккуратно снял мой лист с общей стопки и положил отдельно, ближе к себе. Кажется, он хотел что-то сказать, но в этот момент пол под ногами странно качнулся.

Я моргнула. Свет из высоких окон расплылся мутным пятном. В ушах зазвенело.

– Мирена?

Его голос донесся до меня словно из-под воды.

От этого у меня перехватило дыхание сильнее, чем от любой похвалы.

Он знает мое имя.

Пол окончательно ушел из-под ног. Я почувствовала, что падаю, но удара о холодные плиты не последовало. Вместо камня меня встретили его руки.

Одна ладонь жестко перехватила меня за талию, вторая – под лопатки, не давая голове откинуться назад. Это было странное, почти пугающее ощущение. Его дыхание оставалось ровным, почти спокойным, но сердце под моей щекой билось быстрее, чем следовало.

Мир дернулся. Гэвин подхватил меня выше, отрывая от пола.

Кафедра, высокие окна – все смазалось в серую полосу. Потом был коридор. Холодный воздух. Быстрые шаги. Я слышала его дыхание у самого уха, чувствовала тонкий запах сандала и дорогого табака, окутывающий меня, и непривычную уверенность его рук, от которой мне вдруг стало одновременно страшно и спокойно.

– Потерпи немного, – негромко сказал он. – Крыло Лекарей уже близко.

Терпеть?

Да я была готова терять сознание каждое утро. Лишь бы снова оказаться в этих руках. Это была моя последняя ясная мысль.

А потом все исчезло.

***

Я очнулась от запаха полыни – сухого и горького. Он всегда держался на рукавах магистра Дорна.

Магистр сидел у моей постели, сложив руки на набалдашнике трости. На стенах тускло горели лампы, отбрасывала на его лицо неровный, больничный свет, от которого морщины у глаз и тени под ними казались глубже.

Я осторожно приподнялась на локтях и отодвинулась к стене. Взгляд скользнул к окну, за которым сгущались сумерки, затем – к накидке, небрежно брошенной на спинку кресла, на котором сидел магистр. Первая связная мысль оказалась до боли нелепой: надо было оставить пару булочек в карманах, а не выкладывать все в ящик.

– Пришла в себя, – сказал магистр. – Ты напугала нас, Мира.

– Сколько я проспала?

– Почти весь день.

Он подался вперед, вглядываясь в мое лицо так, словно пытался отыскать на коже следы чужой пыли.