Амелия не отстранилась. Только на мгновение замерла, а потом мягко обняла в ответ, проводя ладонью по его спине, как успокаивают ребенка.

Мелькнула глупая мысль, что на ее месте могла бы быть я.

И тут же исчезла. Во мне вряд ли нашлось бы хотя бы одно слово, способное удержать человека на краю.

Я отвернулась раньше, чем они разомкнули руки.

Мысли вернулись к привычному. К наблюдателям. Им доставалось не меньше: хоть они и присутствуют во сне как бесплотные духи, которых нельзя увидеть или ранить, от ощущений их никто не избавляет. Они чувствуют холод воды и оковы страха так же остро, как и сам спящий.

Я почти с благодарностью подумала о своей бессоннице, тщательно вымыла руки в тазу и вышла.

Из Крыла Сновидцев я направилась в основной корпус. Аудитория, где читали историю политических учений, была моим любимым местом в Ильваре, несмотря на то что ее строгие каменные своды всегда дышали холодом. Высокие стрельчатые окна выходили во внутренний двор, а потемневшие от влаги статуи святых покровителей Морвена укоризненно смотрели на студентов.

Но у кафедры царила совсем другая атмосфера.

Потому что там стоял профессор Гэвин Уолл.

Ему было около тридцати пяти. Он происходил из Уоллов – древнего графского дома Юга, разбогатевшего на открытиях и старых договорах, заключенных еще во времена строительства Световой сети. Когда-то Уоллы участвовали в возведении первых башен, закрепили за собой важные права и за три столетия стали одним из самых влиятельных домов при короне.

Глядя на него, было легко представить его в тронном зале или за столом переговоров, но он выбрал историю. И в его исполнении она не была пыльной наукой, а игрой капиталов, амбиций и предательств, в которой он разбирался с пугающей легкостью.

Откинув назад прядь темных волос, он улыбнулся краем губ. В этой улыбке было столько светского обаяния и холодного ума, что мое сердце привычно пропустило удар.

Политика меня, если честно, не слишком волновала. Нас с детства учили, что Морвен надежно защищен. Световые башни работали без перебоев. Король Луан Второй по-прежнему сидел на троне в столице. Его окружал Совет, в который входили сильнейшие хранители и прорицатели – все до одного выходцы из Дома Семи Обетов. Они видели угрозы еще до того, как те обретали форму, и устраняли их одним росчерком пера. Поэтому политика казалась мне чем-то далеким и уже решенным. Но когда о ней говорил Гэвин Уолл, даже чужие ошибки начинали звучать как тайные признания.

– Итак, господа, – он обвел аудиторию внимательным взглядом, – если вы полагаете, что историю Морвена вершили только короли, адмиралы и герои с памятников, вы ошибаетесь.

Он остановился у огромной карты на стене и кончиком длинной указки коснулся зазубренного берега.

– Возьмем, к примеру, Осаду Трех Мысов. В учебниках она воспета как великое самопожертвование. Но давайте посмотрим правде в глаза. Сорок девять лет назад корабли кочевников подошли к мысу Крейг-Мор. Наши адмиралы были настолько уверены в неприступности скал, что оставили восточный проход практически без присмотра.

Он слегка повернул указку.

– И что же? Враг не стал штурмовать укрепления. Они дождались Черного отлива – редкого явления, когда вода отступает и обнажает донные рифы. Кочевники просто перешли залив пешком, по колено в воде, ведя коней под уздцы, и вырезали гарнизон тылового поста, пока тот мирно спал.

– Но Морвен ведь победил, профессор, – раздалось с третьего ряда. Кажется, это был один из старших учеников. – Осада Трех Мысов считается нашей победой.

– Да, – быстро подхватила отличница, сидевшая рядом со мной. – Мы победили, потому что вовремя подожгли собственные склады с провизией и лишили врага ресурсов. Это была отчаянная, но необходимая мера.

Несколько человек согласно кивнули.

Гэвин Уолл посмотрел на нее и улыбнулся так, словно она повторила именно то, что от нее ожидали.

– Прекрасно, – мягко сказал он. – Вижу, официальную версию вы знаете.

В аудитории сразу стало тише.

– История – это не то, что случилось на самом деле, господа. Это то, что выжившие посчитали нужным записать. И если вы хотите понимать настоящее, ищите не героев. Ищите тех, кто допустил роковую ошибку.

Я смотрела на него, забыв дышать. Он говорил о лжи, просчетах и чужих ошибках, а я в этот момент думала только о том, что он самый честный человек в этом замке.

А потом мой взгляд, совершенно не к месту, опустился к его руке.

К безымянному пальцу.

Кольца не было.

В тридцать пять лет это казалось почти вызовом – с его именем, состоянием и положением.

В кельях учениц не утихали споры о том, кто станет той счастливицей, что войдет в дом Уоллов и однажды займет место графини рядом с ним.

Он продолжал говорить о битве, но я почти не слышала. Смотрела на его губы, на безупречный узел шейного платка, ловила каждый жест его руки.

– Ваша задача к следующей лекции, – Гэвин прошелся вдоль первого ряда, и тонкий запах сандала и дорогого табака коснулся меня, – найти в архивах описание битвы у Крейг-Мор, которое не совпадает с официальной версией.

Он едва заметно кивнул, давая понять, что занятие окончено.

Аудитория тут же наполнилась шуршанием пергамента и приглушенным гулом голосов. Девушки с первых рядов не спешили уходить: нарочито медленно собирали перья, переглядывались и время от времени бросали на профессора многозначительные взгляды.

Я же осталась на месте.

Интересно… что он искал здесь, в сыром и мрачном Ильваре? То, чего не найти на залитом солнцем юге – одаренную жену, достойную его имени?

Или все было проще. Его направила сюда корона – и он просто исполнял долг, считая это назначение… ошибкой.

– Вы не собираетесь уходить, – раздался рядом его голос.

Я вздрогнула и подняла голову.

Гэвин стоял у моего стола, опершись кончиками пальцев о край парты.

– Или у вас остались вопросы?

– Простите, я… я просто задумалась, – пролепетала я, чувствуя, как краска заливает щеки.

Он бросил короткий взгляд на сонник. Затем, не спрашивая разрешения, открыл его.

Мне следовало возмутиться. Сонник был личной вещью. Но я лишь смотрела, как его пальцы касаются моих пустых страниц и ненавидела себя за то, что не отняла тетрадь.

– Ваши коллеги обычно спешат записать увиденное, – произнес он, – а ваш сонник… пугающе пуст.

Гэвин чуть наклонил голову, и прядь волос упала ему на лоб. Он не стал ее убирать. Он ждал ответа.

Я вдруг поняла, что не могу вымолвить ни слова.

Он выпрямился, закрывая тетрадь и возвращая ее мне со словами:

– Надеюсь, ваш доклад окажется содержательнее этого сонника.

Его взгляд на мгновение задержался на моем лице. Он убрал руку от парты и отвернулся.

– Идите, – добавил он уже отстраненно. – Увидимся завтра.

Я должна была ответить ему что-то умное, зацепить, глядя прямо в глаза, а я… Я лишь кивнула, схватила сонник и почти выбежала из аудитории.

Меня тянуло свернуть в библиотеку и погрузиться в пыльные свитки, чтобы завтра поразить Гэвина Уолла своей проницательностью. Мне хотелось доказать ему – и самой себе – что я умею добираться до правды не хуже тех, кто родился под гербами.

Но пришлось напомнить себе, что моя первостепенная цель: пережить новый эксперимент магистра Дорна.

В трапезной я подошла к столу с едой, стараясь дышать ровнее. Булочки были еще горячими, с глянцевой, янтарной корочкой, присыпанной крупными кристаллами сахара и молотыми орехами. Я протянула руку, взяла одну и быстро запихнула ее в глубокий карман плаща. Затем еще одну. И еще. Ткань натягивалась, ладони обжигало жаром свежей выпечки, но я не останавливалась.

– Посмотрите на нее, – донесся шепот со стороны длинного стола, где сидели ученицы с факультета Хранителей Истины.

– Словно год не ела…

– Деревенщина.

Я замерла, сжимая в руке очередную булочку.

Глупые аристократки. Это не им предстоит неделю сидеть в ледяных кельях под неусыпным взором сестер-настоятельниц. Это не их будут доводить до предела, ожидая, что измученное сознание само покинет тело.