Сначала ничего не происходило. А потом все резко изменилось. Тьма пришла отовсюду, просочилась сквозь стены, поднялась из пола, стирая камин, кресла и само ощущение опоры под ногами.

Когда темнота стала полной, я воскресила в памяти снимок с лестницей и попыталась выстроить пространство вокруг нас. Лестница проступила сквозь пустоту и тут же исчезла. Темные перила расплылись, словно их и не было. Я решила начать с пола, выкладывая его под нами плитка за плиткой. Но пространство изгибало его под невозможными углами и снова погружало нас в мертвую тьму, где не было ни запахов, ни звуков, за которые можно было бы зацепиться.

Меня повело в сторону. Пространство сна задрожало, готовое вытолкнуть нас обратно в Ильвар, и я поняла, что не справляюсь. Я не могла собрать место, в котором никогда не была.

И в этот момент я почувствовала его руки.

Гэвин не просто держал меня за ладонь. Он притянул меня к себе, стирая остатки дистанции. Одной рукой он крепко обнял меня за поясницу, другой прижал мою голову к плечу. Я уткнулась лицом в его ключицу, чувствуя грубую ткань рубашки и его сбивчивое дыхание.

В сознании всплыл тот самый снимок, но уже другой. Мы стояли в его поместье вдвоем, прямо посреди холла, слишком близко друг к другу. И это вдруг показалось таким правильным и возможным. Просто стоять в кольце его рук, чувствовать его дыхание у виска, тепло его груди и уверенное давление ладони на моей пояснице. На короткое мгновение я забыла о фоне и позволила себе поверить в то, что увидела. И тут же мысленно одернула себя. Нашла время мечтать о невозможном. Тебе никогда не стать графиней. Но сил разорвать эти объятия уже не хватало.

Мы стояли так, пока тьма не перестала давить, а дрожь в пространстве не утихла.

– Простите, профессор, – тихо выдохнула я ему в грудь. – Простите, что не справилась…

– Вы справились, Мирена, – ответил он почти шепотом. – У вас получилось.

Я подняла голову.

Первым, что я увидела, открыв глаза, была узкая полоска лунного света на его шее. Затем я почувствовала его выдох – и то, как его руки сильнее прижимают меня к себе.

– Все в порядке, – тихо сказала я. – Я уже пришла в себя. Могу стоять без помощи.

Гэвин ослабил хватку, но рук не убрал. Он смотрел вперед, на знакомые ему стены. Я проследила за его взглядом. Все было как на снимке и в то же время совсем не так.

Лунный свет просачивался через высокие окна и ложился бледными полосами на мраморный пол, рассеченный длинной трещиной. В глубине поднималась широкая лестница. Перила уцелели, но ковер на ступенях был разорван. Под потолком висела люстра с тускло поблескивающими подвесками. Справа тяжелое знамя с гербом Уоллов сползло со стены и лежало складками на полу. Рядом валялась перевернутая ваза; вокруг лежали осколки и почерневшие цветы. На мраморе темнели пятна крови.

Я тихо всхлипнула.

Гэвин подошел к стене и поднял знамя с гербом. Его темный силуэт на фоне стены, освещенной лунным светом, выглядел надломленным и неподвижным.

Он резко двинулся к лестнице, но сразу остановился. Под его сапогом скрипнула мраморная крошка. Гэвин обернулся, посмотрел на меня, затем перевел взгляд на мою руку.

Я поняла, что он не может оставить меня здесь. Я была его единственным способом вернуться, и он это знал. И все же, несмотря на это, я вдруг особенно ясно почувствовала разницу между ним и собой. Между человеком его круга и такой, как я. Он был обязан взять меня с собой, но идти рядом, держась за руки, мы не могли: это выходило за все допустимые границы.

– Мне нужно найти родителей, – сказал он, подходя ближе. – Следуйте за мной. Держитесь рядом и не отходите ни на шаг.

Я лишь кивнула, не в силах ответить. Страх за него и ужас перед тем, что мы можем найти наверху, сковал горло, но я была готова идти за ним куда угодно.

Мы начали подниматься, стараясь ступать бесшумно. Я держалась чуть позади, но на расстоянии вытянутой руки.

Тишина в доме была густой и выжидающей. Казалось, сами стены, видевшие не одно поколение рода Уолл, молча наблюдают за нами.

На втором этаже сумрак будто сгустился. Гэвин шел впереди, плечи его были напряжены, а пальцы крепко лежали на эфесе клинка.

Мы миновали галерею, когда кто-то резко зажал мне рот и потянул в темный проход. Все произошло в одно мгновение: рывок, резкий запах железа, ударивший в нос, и вспышка ужаса, прорвавшаяся сквозь мысли. И прежде чем Гэвин успел среагировать, мир перед глазами дернулся и свернулся.

– Мирена! – услышала я его крик.

В следующий миг меня буквально выбросило из пространства сна. В ушах стоял гул, меня мутило, словно я лежала на лодке посреди моря. Я даже не сразу поняла, что, несмотря на знакомые стены, лежу на чем-то твердом и горячем, совсем не похожем на мой матрас. Едва я открыла рот, чтобы закричать, как это «что-то» подо мной ожило, рывком перевернуло нас и навалилось сверху, вдавливая меня в постель с такой силой, что из легких выбило воздух. Широкая ладонь, пахнущая металлом, намертво зажала мне рот.

Я оказалась прижата к кровати под тяжелым телом мужчины. Пока он быстро осматривал мою келью – узкое окно, стопку книг на столе, пустующую кровать у противоположной стены, тяжелый шкаф, – я смотрела только на него.

Это был не Гэвин.

В тусклом лунном свете его кожа казалась холодной, почти бронзовой. Волосы у него были мокрые и светлые, неровно подстриженные, словно он сам срезал их ножом. Но сильнее всего пугало другое. Чужак был почти раздет. На нем были только штаны.

Ужас сменился ясной, обжигающей мыслью: я привела в Ильвар врага. Я вытащила из долины Арен того, кто секунду назад схватил меня. А Гэвина оставила там.

Я с такой силой вцепилась зубами в его ладонь, что почувствовала вкус крови. Мужчина замер и медленно опустил взгляд на меня.

Глава 7: Кровь на моих губах

Верность – второй огонь.

Держись тех, кому дал слово.

Не меняй клятву из страха, выгоды или усталости.

Но не называй верностью слепое служение лжи.

Кто верен без разума, тот сам становится орудием чужой воли.

Он не отпрянул. Напротив, его ладонь еще плотнее прижалась к моим губам, вдавливая голову в подушку.

Его лицо оказалось совсем близко: темные брови резко сдвинулись к переносице, прямой нос был когда-то сломан и сросся чуть криво. На левой щеке тянулся тонкий шрам, рассекая кожу от виска к скуле. Скулы у него были острые, а губы бледные и плотно сжатые. Но страшнее всего были глаза. Серые, почти светлые, с темным ободком по краю радужки. Они смотрели на меня остро и зло.

Его дыхание коснулось моей щеки, когда он нагнулся ниже:

– Где мы?

Он чуть ослабил давление ладони на мои губы – ровно настолько, чтобы я могла дышать и говорить, но был готов в любую секунду снова оборвать мой крик.

– В моей кровати, – ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– Это не ответ.

– Далеко от долины Арен.

Его глаза недобро сверкнули.

– Точнее, – прошипел он, теряя терпение.

Я выдохнула, чувствуя, как его тяжесть вжимает меня в одеяло. Если он думал, что я из тех дурочек, что будут трястись в истерике и заливать подушку слезами, он ошибался. Страх никуда не делся – он застыл ледяным комом в желудке, но над ним поднялась холодная ярость. У меня не было права на слабость – там, в поместье Уоллов, остался Гэвин, и каждая секунда моего промедления могла стоить ему жизни.

– Вы не в том положении, чтобы требовать от меня точности, – прошипела я в ответ.

Чужак на мгновение замер; в его светлых глазах мелькнул дикий азарт.

– Я бы не сказал, что мое положение так уж плохо, – нагло заметил он. – В отличие от твоего…

Я стиснула зубы. Мы лежали на моей кровати, это было настолько неправильно и настолько противоречило всему, чему меня учили в Ильваре, что сознание с трудом принимало все происходящее.