Коридор свернул вправо. Прохладный воздух из узких бойниц шевелил подол моего тонкого платья.

– И до какого возраста они там остаются?

– До шестнадцати лет.

Я невольно посмотрела на тонкое металлическое плетение у нее на спине. Из нее что, каждое слово клещами надо вытаскивать?

– А в шестнадцать их привозят сюда?

Ишари чуть склонила голову, но не остановилась.

– Нет. В этом возрасте начинается первый отбор. Девушек ждут тяжелые испытания, после которых большинство покидает обучение. Те, кто проходит их до конца, остаются еще на два года подготовки.

– Я могу узнать, что это за испытания? – осторожно спросила я, все сильнее увлекаясь чужой культурой.

– Они устроены так, чтобы показать, что останется от человека, когда исчезнут удобство, безопасность и уверенность в собственных силах. Большего я сказать не могу.

В голосе Ишари не было ни гордости, ни желания меня поразить. Она говорила об этом так же спокойно, как наставницы Обители рассказывали о служении Морвену, и это сходство неприятно царапнуло изнутри.

– А чему их учат последние два года?

Судя по коротким ответам, расспросы ее не радовали, но статус «невесты» вынуждал сохранять вежливость. Я этим бессовестно пользовалась. Так мне удалось выяснить, что к этому времени девушка уже умеет петь, танцевать, играть на струнных инструментах, поддерживать беседу, не выдавая ни смущения, ни усталости. Тогда ее учат превращать все это в искусство близости: успокаивать мужчину, занимать его ум, угадывать настроение и пробуждать желание, даже не касаясь.

– Мы изучаем мужское тело, учимся дарить наслаждение и принимать его. Прошедшие последнее посвящение получают свое плетение и переводятся в цитадель.

Услышанное впечатляло. И все же перед глазами невольно всплыли девушки в одинаковых металлических сетях, которых я видела в купальне. За каждой из них однажды должен был прийти мужчина. И он мог оказаться вовсе не благородным героем из старых песен. Мог быть жестоким и самовлюбленным, с грубыми руками и слюнявыми губами. И тогда жрице пришлось бы делить постель с тем, кто видел в ней лишь дорогую награду, не считаясь ни с ее желаниями, ни с чувствами.

– Несчастные… – выдохнула я, не сумев сдержаться.

Ишари остановилась.

Она сделала это настолько резко, что металлические нити на ее теле коротко звякнули и тут же затихли. Жрица повернулась ко мне. В ее темных глазах не было гнева, к которому я привыкла у монастырских наставниц. Только холодная сдержанность.

– Почему вы считаете нас несчастными, Сновидица? – спросила она.

– Потому что вас забирают из дома в пять лет, а потом годами готовят к тому, что однажды сюда войдет незнакомец, выберет вас, пройдет положенные испытания и получит право забрать вас с собой. Никого не волнует, захотите ли вы его прикосновений, сможете ли смотреть на него без отвращения и не превратится ли каждая ночь рядом с ним в пытку. И вы правда не видите в этом ничего чудовищного? – спросила я, уже не в силах скрывать отвращение.

Жрица едва заметно склонила голову, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление.

– В ваших словах есть доля правды, Сновидица, – спокойно произнесла Ишари. – Но вы смешиваете смертных мужчин и Глубинных. Способность смертного пройти испытания говорит о его уме, силе и воле. Но ничего не говорит о его чести. Бывали жрицы, которым доставался тот, кого они не могли ни полюбить, ни принять. И тем печальнее, что теперь подобное случается все чаще.

Я не ожидала от нее такого ответа и невольно замолчала.

– Но вы забываете: Золотая цитадель создавалась не для смертных, – продолжила Ишари. – Изначально сюда приходили только Глубинные, и жрицы встречали их нагими. Все изменилось, когда один из смертных пожелал забрать жрицу. Глубинный назначил ему испытание. Тот не справился, и демон лично казнил его во дворе. После этого жриц облачили в сети. Для смертных они стали знаком того, что одного желания недостаточно: право на жрицу еще предстояло заслужить, поставив на кон собственную жизнь.

Ее пальцы легко коснулись тонких металлических нитей на груди.

– Принадлежать смертному и посвятить свою жизнь Глубинному – не одно и то же.

Я невольно фыркнула.

– Пытаетесь убедить меня, что любой Глубинный лучше смертного только потому, что родился под землей?

Жрица едва заметно качнула головой. В ее взгляде мелькнуло холодное сострадание.

– Вы боитесь тьмы, но все самое ценное рождается именно в ней. Семя прорастает под землей. Ребенок растет во тьме материнского тела. Металл, вода, уголь для огня – все это скрыто в глубине, пока человек не доберется до него. Даже мертвых возвращают земле. Тьма принимает, питает и хранит.

Ишари подняла на меня взгляд. В нем была такая спокойная, тяжелая уверенность, что мне стоило немалых усилий не отвести глаза.

– Глубинные – живое воплощение этой тьмы. Да, они жестоки. Их природа разрушительна, а гнев не знает пощады. Наши летописи сохранили не одну историю об их ярости. Но, в отличие от смертных правителей, которые улыбаются врагам, лгут союзникам и отказываются от собственных слов ради выгоды, Глубинные честны в своих желаниях. Если Глубинный ненавидит – он уничтожает. Если выбирает, то только одну женщину, которая будет жить под его защитой до конца своих дней.

Она сделала короткую паузу.

– Вам это кажется жестокостью, Сновидица. Для нас же нет большего блага, чем быть выбранной существом, чья верность не зависит ни от выгоды, ни от страха, ни от чужой воли.

Ишари сделала плавный шаг вперед. Она оказалась так близко, что я уловила мягкий, чуть сладковатый запах нагретой кожи и благовоний.

– Сорвите наконец с глаз белую повязку Морвена и посмотрите на демона своими глазами.

Ее голос опустился до тихого, вкрадчивого шепота.

– Поправьте меня, если я ошибаюсь, но разве его прикосновения не заставляют вас забывать все, чему вас учили? Разве его объятия не дают вам опасное ощущение покоя? Разве его поцелуи не позволяют почувствовать вкус той безумной свободы, от которой кружится голова?

Для женщины, всю жизнь изучавшей Глубинных по пыльным страницам храмовых летописей, Ишари была пугающе точна в своих предположениях.

Вот только в главном жрица ошибалась. Наш союз держался не на священном выборе, а на сделках, которые вымотали меня до предела. Мархусу был нужен мой дар, мне – пленники Уоллов. И его защита вполне могла объясняться обычной необходимостью беречь полезный инструмент.

Поцелуй, правда, выбивался из этой логики, но сейчас у меня не было времени гадать, чем руководствовался демон, назначая такую плату.

В любом случае сегодня все должно было закончиться. Мархус уже выяснил, что людям необязательно держаться за мои руки. Значит, оставшихся можно попробовать вывести одной группой, в крайнем случае – двумя. Риск был, но чувствовала я себя удивительно хорошо. Несмотря на уже совершенные за эту ночь переходы, у меня лишь слегка кружилась голова.

Если все получится, у меня больше не останется повода возвращаться к чужаку.

Рассказывать об этом Ишари я не стала. Не стала говорить и о том, что ее слова не совсем справедливы. Я знала как минимум трех смертных мужчин, которые заботились обо мне и вставали на мою сторону. Ивен пошел против магистров ради меня. Гэвин сохранил мою тайну. Килан лечил, рискуя наказанием.

– В ваших словах есть доля правды, – ответила я ее же словами, закрывая на этом разговор.

Ишари еще мгновение всматривалась в мое застывшее лицо, затем так же плавно развернулась и продолжила путь по коридору.

Глава 61: Игры власти

За тяжелыми дверями открылся огромный, тонущий в полумраке и, что удивительно, совершенно пустой зал. В нем не было ни жриц, ни стражников. Зато в самом центре, на широком низком ложе, словно хозяин всего этого мрачного великолепия, расположился Мархус. Он небрежно откинулся на расшитые золотом подушки, положив мускулистую руку на край ложа, и смотрел на огонь в ближайшей чаше. В его расслабленной позе сквозили скука и ленивое превосходство.