– Приведите Бурана, – не оборачиваясь, негромко приказал магистр стоявшей позади наставнице.

Через несколько минут наставница вернулась, держа за поводок крупного пса. При его появлении я невольно напряглась. Зверь был большим, тяжелым, с широкой грудью, мощными лапами и густой темной шерстью, местами уже тронутой сединой на морде и боках. Он выглядел удивительно спокойным, а в больших глазах читалась усталая, почти человеческая покорность.

Дорн перевел взгляд с меня на наставницу:

– Как только Мирена переместится, дайте псу воду и еду. До этого момента я запрещаю его поить или кормить. Вам ясно?

– Да, магистр, – ответила наставница, закрывая решетку на замок.

Дорн повернул голову в мою сторону.

– Жизнь Бурана теперь в твоих руках, Мира.

Я ничего не ответила. Просто стояла посреди пустой кельи, чувствуя, как внутри поднимается холодная тяжесть. Пес не понимал, что происходит. Для него это была просто новая каменная клетка, чужие люди, чужие запахи.

А я понимала все слишком хорошо.

В этой давящей пустоте у меня не осталось ничего, кроме этого понимания. Обитель, которая столько лет была моим домом – пусть суровым, пусть равнодушным, но предсказуемым, – начала сбрасывать маску. Дорн больше не пытался меня убедить. Похоже, теперь он был готов ломать меня, если только это приблизит его к доказательству собственной правоты.

– Животные переносят жажду гораздо хуже людей. К тому же он стар, – добавил он. – Помни об этом, когда снова решишь сопротивляться своему дару. Чем дольше ты упрямишься, тем меньше у него шансов.

Магистр уже собирался уходить, когда я вдруг тихо произнесла:

– Магистр Дорн…

Он остановился и слегка повернул голову.

– Могу я попросить вас принести мне стеклянный шар? – мой голос прозвучал на удивление ровно. – Тот, что вы подарили мне на день рождения.

– Переместись во сне в свою келью и забери его сама, Мира, – произнес он. – Заодно спасешь жизнь Бурану.

Я покачала головой, чувствуя, как страх сжимает горло. Без шара мне конец. С шаром у меня оставался хотя бы крошечный шанс удержать себя в стенах этой кельи.

– Нет никакого дара ходить по снам, магистр.

– Дар есть, Мира. Ты можешь пытаться обмануть меня и всех вокруг, но себя не обманешь.

– А если вы ошибаетесь, магистр? – спросила я. – Вы готовы убить не только меня, но и ни в чем не повинного пса. И ради чего? Ради очередной попытки доказать теорию, в которую верите только вы?

Наставница у решетки охнула и тут же, смутившись, отвела взгляд. Дорн же остался неподвижен. Он молчал, продолжая смотреть на меня холодным, тяжелым взглядом, и тогда я сделала то, чего никогда раньше себе не позволяла.

– За все годы ваших расспросов, проверок и экспериментов я ни разу ни о чем вас не просила, – тихо, но с нажимом сказала я. – Это моя первая и единственная просьба. Принесите мне этот шар. Я хочу видеть снег.

Магистр долго всматривался в мое лицо. В тишине подземелья было слышно только тяжелое хриплое дыхание уставшего Бурана. Наконец Дорн едва заметно кивнул наставнице.

– Принесите ей эту игрушку.

После этого он молча развернулся и пошел прочь по коридору.

Наставница бросила короткий взгляд на пса и тоже ушла следом. Их шаги постепенно стихли, и внизу остались только я, Буран и тусклый свет лампы за решеткой.

Я опустилась на корточки перед псом. Он поднял голову и спокойно посмотрел на меня. Я осторожно протянула руку и коснулась пальцами его широкой морды.

– Прости, – сказала я. – Мне правда очень жаль. Но семья Гэвина для меня важнее.

Он лишь тяжело выдохнул мне в ладонь и слабо ткнулся носом в пальцы.

Я убрала руку, отступила к стене и села прямо на холодный камень. Спиной уперлась в шершавую кладку и крепко обняла колени, пытаясь удержать ускользающее тепло. Когти скрежетнули по плитам, а затем пес тяжело опустился рядом, привалившись теплым боком к моему бедру. Он был таким спокойным, словно все понимал и ни в чем меня не винил. И от этого по щекам текли горячие слезы, оставляя на коже влажные дорожки.

Металлическая решетка тихо звякнула. Я торопливо стерла слезы тыльной стороной ладони и подняла голову. Наставница вошла в келью, держа в руках стеклянный шар с маленьким замком внутри.

Едва мои пальцы сомкнулись на гладком холодном стекле, я судорожно выдохнула, прижимая шар к груди.

Наставница закрыла решетку, молча отошла к противоположной стене коридора, опустилась на низкую табуретку и сложила руки на коленях. Согласно приказу, она должна была остаться и следить за мной.

Я уставилась на шар в своих руках. В прозрачной глубине маленький игрушечный замок медленно засыпало искусственным снегом. Я смотрела на крошечные белые хлопья, кружащиеся внутри стекла, и повторяла про себя одну-единственную мысль.

Реальность там, где есть этот шар. Пока я вижу этот замок, я здесь. Я в подвалах Ильвара.

Через несколько часов наставница безмолвно поднялась со своего места. На табурет у противоположной стены села другая женщина – такая же строгая, с плотно сжатыми губами и неподвижно сложенными на коленях руками.

А я продолжала сидеть у стены, прижимая к груди стеклянный шар.

Холод пробирался под одежду. Сначала начали мерзнуть пальцы ног, затем по спине прошел легкий озноб, добрался до ребер и плеч. Камень подо мной словно вытягивал тепло из тела, а сырой воздух подземелья забирался под ворот платья и скользил по коже. Иногда меня начинало мелко трясти, и тогда Буран чуть сильнее прижимался теплым боком к моим ногам.

Больше всего хотелось спать. Веки сами опускались, голова клонилась к стене, пальцы слабели на холодном стекле шара. Я резко растирала лицо ладонями, и это ненадолго помогало, но вскоре все повторялось. Тогда я до боли сжимала запястья или впивалась ногтями в ладони, заставляя себя удержаться в реальности.

Иногда мне казалось, что я уже задремала на несколько секунд, и тогда внутри мгновенно вспыхивала паника. Я резко вскидывала голову, судорожно оглядывалась по сторонам и только потом понимала, что все еще сижу в келье.

Наставницы менялись каждые три или четыре часа. Поначалу я еще пыталась отслеживать время по их сменам, но вскоре это утратило всякий смысл. После недавней лихорадки я так и не успела по-настоящему оправиться, и холод быстро нашел в этом слабое место. Сначала он просто жег кожу и заставлял неметь пальцы, потом забрался глубже – в суставы, в грудь, в живот. Озноб проходил волнами, зубы начинали стучать сами собой, дыхание становилось коротким, а мышцы то болезненно сводило, то они вдруг становились тяжелыми и ватными.

Иногда одна из наставниц придвигала табурет ближе, и ее тихий, проникновенный голос нарушал холодную тишину кельи. Она говорила мягко, почти ласково, убеждая меня сделать всего один перенос, и тогда этот ледяной кошмар мгновенно закончится. Она обещала, что меня тут же отведут в купальню и дадут наконец отогреть измученное тело, принесут горячий обед и чистую одежду. Даже сквозь туман лихорадки я понимала, если я сдамся сейчас, то потеряю гораздо больше.

В какой-то момент я поняла, что больше не могу. Отодвинула шар подальше, чтобы случайно не утащить в пространство сна свой единственный ориентир, и завалилась набок. Камень под щекой оказался ледяным. Я закрыла глаза.

Мысли ворочались тяжело и вязко. Но на этом угасающем фоне вдруг вспыхнуло воспоминание о его руках в момент обвала. Они были невероятно сильными, но при этом удивительно осторожными, когда он прижимал меня к своей широкой груди, закрывая спиной от летящей каменной крошки. Они были горячими – настолько, что мне казалось: только это живое тепло и способно вытеснить из моего тела ледяной монастырский холод. Я хотела снова оказаться в этих крепких, надежных объятиях, уткнуться носом в его плечо и услышать прямо у виска его тихий, чуть насмешливый голос.

От этой мысли все мое тело судорожно вздрогнуло, заставив лежащего рядом пса испуганно вскинуть голову. Буран шумно выдохнул, тяжело поднялся на лапы и начал беспокойно ходить по келье.