Он замялся. Его карие глаза, обычно горящие искренним, почти детским любопытством, сейчас смотрели настороженно.

Я опустила ложку обратно в тарелку и несколько секунд просто смотрела на него. Сейчас в моей голове было слишком много всего: чужак со своим подземным городом, страх перед испытаниями Дорна, Световая сеть. Поэтому об Ивене Арклее я, кажется, действительно успела почти забыть. Точнее – отодвинула его куда-то на край сознания вместе со всей Обителью. А вот Обитель, похоже, забывать обо мне не собиралась.

– А… – устало выдохнула я. – Ты об этом.

Килан кивнул, но тут же отвел взгляд, будто ему самому было неловко из-за этого разговора.

– Просто… – он тихо кашлянул. – Обитель теперь только об этом и говорит. Что Арклей провожал тебя через весь двор до самой кельи. Что отдал тебе свой плащ.

– Между нами ничего нет, – сказала я. – И быть не может. А его интерес ко мне… он временный и недолгий, как солнце над Обителью. Едва выглянуло – уже скрылось.

Килан опустил взгляд в тарелку, но я все равно заметила, как уголки его губ дернулись вверх. Он попытался скрыть это, сделал вид, что просто размешивает суп, но облегчение слишком явно проступило на лице.

– Чему ты радуешься? – сухо спросила я.

– Просто радуюсь, что солнце над Обителью мы теперь, кажется, до весны не увидим.

Я все-таки не сдержала короткую улыбку. В этом смысле Килан был прав. Над Обителью почти всегда висело тяжелое пасмурное небо. Тучи цеплялись за башни, сползали к скалам, закрывали море серой мутной пеленой. Иногда в облаках появлялся светлый разрыв, но он держался недолго: ветер с моря быстро затягивал его обратно, и Ильвар снова тонул в холодном сыром сумраке. Но фраза Килана прозвучала слишком уж двусмысленно. И, судя по тому, как поспешно он уткнулся в тарелку, сам он это тоже понял.

– Ладно, мрачная Сновидица, забудь, – он задорно тряхнул головой и заговорщически подался вперед. – Раз уж твоя лавка предсказаний наглухо закрыта, я решил открыть свою.

Я даже жевать перестала.

– Что это значит?

– Я решил попробовать попрактиковаться в пророчествах! Хочешь послушать одно? Специально для тебя сочинил.

Я вопросительно подняла бровь, глядя на его сияющее лицо.

– Килан, на всякий случай напоминаю: ты лекарь, причем, судя по тому, что не смог сдать экзамен и получить допуск в нижнюю лечебню, весьма посредственный. Какие еще пророчества?

Он фыркнул с таким возмущением, будто я смертельно его оскорбила, и закинул руки за голову, едва не задев локтем ученика за соседним столом.

– Эй! Это был нечестный экзамен! Я едва переступил порог, а магистр Руарк уже смотрел на меня так, будто я лично пришел убивать пациентов.

Килан воровато огляделся по сторонам, словно проверяя, не притаился ли где-нибудь между столами суровый магистр, а затем подался ко мне, склонившись над тарелкой.

– Руарк – чудовище. Самое настоящее. Он меня до смерти пугает. Да он вообще в нас людей не видит! То суповым набором называет, то ошибкой природы.

Я посмотрела на него с глубоким недоверием и даже покачала головой.

– Магистр Руарк?

– Да.

– Тот самый Руарк, который говорит так тихо, что к нему приходится наклоняться, чтобы расслышать? Который греет руки перед осмотром, чтобы не коснуться больного холодными пальцами? А после горькой микстуры всегда дает конфету?

Когда я была маленькой, мне несколько раз становилось так плохо, что магистр Руарк лечил меня сам. Я помнила его теплые ладони, тихий голос, запах лекарственных трав от рукавов и то, как он терпеливо ждал, пока я перестану кашлять и смогу проглотить очередную отвратительную ложку микстуры. А потом каждый раз клал мне в ладонь маленькую конфету, завернутую в тонкую вощеную бумагу, будто это была не награда за послушание, а часть лечения. Мне нравился этот старик.

– Конфету?.. – переспросил Килан. Лицо у него в этот момент нужно было видеть. Оно перекосилось в такой сложной смеси обиды и искреннего потрясения, что словами это было почти невозможно передать. – Я ни разу за все годы обучения не получил от него даже доброго слова. А вот по лбу тяжелым анатомическим атласом – это пожалуйста.

Я едва сдержала улыбку, глядя на его совершенно искреннее возмущение.

– И откуда такая нелюбовь? – поинтересовалась я.

Лекарь нехотя отвел взгляд, а потом внезапно проявил повышенный интерес к остаткам супа в своей тарелке.

– Выкладывай, – потребовала я.

Килан мученически простонал и потер ладонью лицо.

– Ну… понимаешь… Старик на лекциях выдает такие забористые фразы, когда кто-то путает хрящи или жилы, что я начал записывать их на обратной стороне тетради. А этот старый демон заметил. Прочитал все от первого до последнего слова – вслух и с выражением.

Он трагически вздохнул и закрыл лицо ладонями.

– В общем, нижней лечебни мне теперь не видать до конца моих дней. Он сказал, что пустит меня туда только в качестве анатомического экспоната.

Я замерла на долю секунды, переваривая услышанное, а потом меня прорвало.

Я прыснула, попыталась зажать рот ладонью, но сдержаться было уже невозможно. Смех хлынул наружу – живой, искренний, до боли в животе. Я смеялась так, что из глаз покатились слезы. Перед глазами так и стояла картина: чопорный, строгий магистр Руарк с каменным лицом зачитывает список собственных лекционных ругательств перед притихшей аудиторией.

– Наркар, Килан… – выдавила я сквозь слезы. – Ну ты и…

– Идиот?.. Я знаю.

Я снова прыснула в ладонь.

– Тебе смешно, – проворчал он, хотя в карих глазах уже снова зажглись привычные веселые искорки. – А у меня карьера разрушена, даже не успев начаться.

Я сделала глубокий вдох, постепенно успокаиваясь. На сердце впервые за весь этот сумасшедший день стало удивительно легко. А я-то думала, что только у меня в этой Обители жизнь катится под откос.

– Давай сюда свое пророчество, – произнесла я, вытирая щеки тыльной стороной ладони и глядя на растрепанного лекаря напротив.

– Ну раз ты настаиваешь… – Килан мгновенно приосанился, отодвинул от себя тарелку и уставился на меня. – Тогда слушай, Сновидица: сегодня после ужина мы с тобой незаметно проберемся к заброшенной голубятне на южной стене, и там, под завывание морского ветра, я покажу тебе самый красивый вид на вечерний Ильвар. А еще угощу печеными яблоками. И все это – в обмен на обещание никогда больше не называть меня посредственным лекарем.

Я невольно улыбнулась, глядя на этого самоуверенного и совершенно невозможного лекаря, который умудрялся говорить о старой голубятне так, будто приглашал меня на какое-то тайное посвящение.

– Предсказатель из тебя, Килан, никудышный, – произнесла я, покачав головой. – Голубятня отменяется. Сегодня после ужина меня ждет магистр Дорн в Крыле Сновидцев.

Улыбка на лице Килана чуть померкла, но он почти сразу попытался вернуть прежнюю легкость.

– Он ведь не будет бить тебя по лбу тяжелым сновидческим атласом?

– Нет, – ответила я.

– Тогда тебе, можно сказать, повезло с магистром.

Я горько усмехнулась.

– Очень.

И в этом коротком слове прозвучало столько усталой иронии, что Килан невольно притих, поняв: его шутка попала куда-то совсем не туда.

Глава 40: Боль, как допустимая цена

Я послушно шла за магистром Дорном, пока мы спускались в подземные кельи. Лестница уходила глубоко вниз, под ту часть замка, где располагалось Крыло Сновидцев. Лампа в руке идущей перед нами наставницы выхватывала из темноты лишь сырые стены, местами покрытые тонкой ледяной коркой. Страха не было. Я ловила себя на мысли, что просто устала бояться.

Дорн остановился у одной из камер, снял со стены ключ и, не глядя на меня, отпер тяжелую металлическую решетку. Она распахнулась с протяжным скрипом, открывая маленькую пустую келью. Голые каменные стены, низкий сводчатый потолок, темный пол и никаких окон.

Здесь не было ни койки, ни скамьи, ни даже охапки соломы в углу. Только ведро у стены и ржавое кольцо, вбитое в камень почти у самого пола. Я молча вошла внутрь, остановилась посреди кельи и обернулась. Несколько секунд мы с Дорном просто смотрели друг другу в глаза. Его взгляд изменился. На смену прежней сдержанности пришла холодная собранность человека, которого больше не интересует, хочу я сотрудничать или нет. Ему был нужен результат.