При всей моей нелюбви к Дорну, бывать в его кабинете мне все же нравилось. Отсюда открывался лучший вид на море во всей северо-восточной части. Высокие стрельчатые окна выходили прямо к скалам, и можно было видеть, как внизу темная вода разбивается о камни, оставляя на них белую рваную пену. Иногда казалось, что башня висит прямо над краем мира, а за стеклом нет ни Обители, ни занятий, ни чужих вопросов – только море, ветер и тяжелое серое небо.

Когда я вошла, Дорн раскладывал на столе какие-то латунные приборы. Услышав шаги, он поднял взгляд и жестом указал на стул напротив.

– Присаживайся, Мира. Как ты себя чувствуешь?

Я осторожно села на край стула и почти сразу прижала ладонь к виску.

– Голова до сих пор тяжелая. Иногда шумит так, будто внутри кто-то бьет молотком по железу. По утрам меня шатает, руки мерзнут даже в тепле, а после лестниц начинает темнеть в глазах. И я все еще плохо сплю.

Последнее было почти правдой.

Я очень надеялась, что этого окажется достаточно, чтобы хотя бы на время отбить у магистра желание снова устраивать свои испытания.

Он внимательно посмотрел на меня поверх очков. Слишком внимательно. Так лекари смотрят на больных, пытаясь понять, стоит ли еще бороться за бедолагу.

– Обмороков больше не было?

– Нет.

Он кивнул, будто именно такого ответа и ждал, и только после этого перевел взгляд на пустое место передо мной, где должен был лежать сонник.

– Где твой сонник?

– Оставила в келье, – я тут же виновато склонила голову. – Простите, магистр, я тут подумала… там все равно одни записи о погоде. Может, мне стоит прекратить это делать?

Дорн отложил в сторону циркуль-измеритель. Латунь тихо звякнула о дерево стола.

– Мира, ты прекрасно знаешь правила. Каждый Сновидец обязан вести сонник. Каждый день. Независимо от того, видел он пророчество, чужой кошмар или обрывок воспоминания. Видения, ощущения после пробуждения, запахи, звуки, настроение, боль в теле, мысли, повторяющиеся образы – все должно быть записано.

Я молчала, глядя в стол.

– В твоем случае это единственное, что у нас есть.

Я подняла взгляд.

Дорн снял очки, протер стекла платком и снова надел их. Он всегда так делал, когда приходилось особенно осторожно подбирать слова.

– Мира, столько лет прошло, а мы до сих пор не понимаем даже элементарных вещей. Можно ли вызвать перенос намеренно? Что происходит с твоим телом во время переноса? Оно остается здесь, а повреждения каким-то образом передаются через связь? Или ты действительно исчезаешь полностью и возвращаешься обратно при пробуждении? За девять лет у нас так и не появилось доказательств ни одной из теорий.

Я отвела взгляд к окну.

– И не появится, – с трудом проговорила я.

– Поясни, – спокойно потребовал Дорн.

Я невольно сжала пальцы под столом.

– Иногда мне кажется, что самый простой ответ лежит прямо перед нами: никакого дара нет и никогда не было. Просто маленькая девочка из бедного района слишком сильно хотела, чтобы с ней произошло хоть что-нибудь необычное. Вот и навыдумывала себе чужие дома, комнаты соседей и ту целующуюся парочку в гостиной. Может, я просто придумала себе сказку и слишком долго жила внутри нее?

– Жена каменотеса скончалась, Мира. Ее нашли утром во дворе. На камнях, под окном гостиной. Голова была разбита.

Горло болезненно сжалось, но я заставила себя продолжить, глядя магистру прямо в глаза.

– Я этого не помню. Я даже не знаю, как выглядела его жена. Никогда ее не видела. Может, ее муж сам столкнул ее из окна, а потом решил свалить все на странную девчонку, про которую шептался весь квартал. Что вам вообще известно об этом деле? Хранители допрашивали соседей? Если нет и этим занимались только городские дознаватели, значит, мы ничего не можем утверждать наверняка.

Дорн подался вперед, положив локти на кожаную вставку стола, и просто смотрел на меня. Спокойно. С холодным вниманием.

– Подумайте сами, магистр, – продолжила я, – как маленькая девочка могла напугать взрослую женщину настолько, чтобы та выпала из окна? Вы правда считаете, что это возможно?

Дорн выслушал меня не перебивая. Его взгляд скользнул к моему виску, где под волосами до сих пор оставался едва заметный след старого шрама.

– Тот случай на пятом году обучения. Его ты тоже придумала? Ты описала гостиную, камин, мужчину и женщину, которых застала там ночью. А утром у тебя обнаружили рассеченную кожу у виска. Рана была неглубокой, но вполне настоящей.

Я машинально подняла руку к волосам, но тут же заставила себя опустить ее обратно.

– Ударилась, – упрямо сказала я. – Поднялась ночью по нужде, споткнулась, приложилась о косяк. Мне было стыдно признаться, вот я и придумала всю эту историю.

Дорн смотрел на меня так, будто я только что собственноручно положила перед ним самую жалкую ложь за все девять лет наших разговоров.

– Допустим. Тогда как ты объяснишь десятки одинаковых рассказов? Люди утверждали, что видели тебя в своих домах. В запертых домах, Мира. Глубокой ночью.

Я медленно выдохнула, изо всех сил стараясь не отвести взгляд первой.

– А вы никогда не думали, магистр, что дело могло быть вовсе не во мне? Я почти не помню своих родителей. Только то, что жили мы бедно, на самой окраине Рудра. Мать постоянно пропадала на работах, отец уходил в шахты еще затемно, а я половину детства провалялась с лихорадками и кашлем. Может, наша семья просто кому-то не нравилась. Может, отец или мать кому-то перешли дорогу, а потом людям понадобился удобный способ ударить побольнее. И они выбрали меня. Странную болезненную девчонку, про которую и так было легко сочинять всякое.

Я перевела дыхание и упрямо посмотрела ему в глаза.

– Ну сами подумайте. Если бы у меня действительно был такой дар… если бы я и правда могла ходить по чужим домам – неужели я бродила бы по комнатам просто так? Мы жили в нищете, магистр. Иногда у нас даже еды нормальной не было. Неужели я не начала бы приносить домой хоть что-нибудь? Деньги, украшения, еду?

Дорн долго молчал, не убирая локтей со стола. В тишине кабинета было слышно только, как за окнами тяжелые волны бьются о скалы. Этот звук почти успокаивал, если не замечать, насколько сильно между нами накалился воздух.

– Ты очень изменилась, – произнес он. – Еще месяц назад ты бы молчала и отводила взгляд. А сейчас сидишь передо мной, смотришь прямо и защищаешься. Приводишь разумные доводы. Ставишь под сомнение выводы дознавателей и саму природу своего дара. Откуда эта уверенность, Мира?

Он был прав. До тошноты. Я слишком прямо смотрела ему в глаза, слишком уверенно пыталась доказывать свою правоту, будто между нами больше не было той пропасти, к которой я привыкла за девять лет в Обители. Словно после черной пещеры, подземного города и бесконечных споров с чужаком внутри что-то незаметно сдвинулось, выпрямив спину там, где ей полагалось сгибаться.

Я судорожно вцепилась пальцами в ткань темно-синего платья, пряча дрожь. Сила, звучавшая в голосе еще секунду назад, испарилась, уступая место привычной, выученной годами покорности. Я опустила голову, пряча взгляд от его внимательных глаз.

Дорн не шевелился. Я чувствовала его взгляд кожей, и эти секунды ожидания казались бесконечными. Наконец магистр откинулся на спинку кресла.

– Увидимся сегодня после ужина, Мира, – сказал он. – И не забудь взять сонник.

Я стиснула зубы.

– Будете снова поить меня этой дрянью из корня мандрагоры? Или опять запрете на неделю в подземных кельях? – я уже не пыталась скрыть злость в голосе. – Хотите снова довести меня до лихорадки? Или на этот раз до остановки сердца?

На лице Дорна мелькнула тень раздражения, но исчезла почти сразу.

– Закон о служении одаренных, раздел первый, статья двенадцатая: «Всякий одаренный, рожденный под властью Морвена или принятый под его защиту, обязан раскрывать, развивать и применять свой дар во благо королевства, Завета и общего порядка. Дар не считается частной собственностью носителя, ибо сила, способная защитить Морвен, принадлежит не одному человеку, но всему народу, которому этот человек обязан служением».