– Знаю, – коротко ответил чужак.

Потом его взгляд опустился на мою пластину, задержался на нетронутой крупе, на пиале с каракатицей в черных чернилах и снова вернулся ко мне.

– Если ты не собираешься это есть, я заберу?

– Забирай.

На его лице появилось что-то похожее на почти мальчишескую радость человека, которому разрешили доесть чужую порцию. Он без лишних слов пододвинул к себе мою пластину, забрал пиалу с крупой и пиалу с каракатицей, но тяжелую чашу с бульоном оставил передо мной нетронутой.

– Не буду вам мешать, – спокойно произнесла женщина и поднялась из-за стола. – Пойду найду Лиллу.

– Ее здесь нет, – сказал чужак, даже не поднимая головы от еды.

Женщина замерла.

– Шед? – после короткой паузы спросила она.

Чужак медленно покачал головой.

И вот тогда воздух за столом изменился так резко, что я почти физически почувствовала напряжение, прошедшее по камню под ладонями. Словно сама пещера на мгновение стала теснее.

– Гиштар, – выдохнула она. – Ты их бросил?

Чужак неторопливо проглотил кусок каракатицы, аккуратно опустил ложку на край каменной пластины и лишь после этого поднял голову. На его лице не дрогнул ни один мускул, но серые глаза стали холодными, как лед, сковавший поверхность самого глубокого подземного озера.

– Как ты могла такое подумать? – ответил он, и в этих словах было столько холодной ярости, что я поняла: столу эту ссору не пережить.

– Ты сидишь здесь и ешь, пока они там? В долине Арен, кажется? Что я должна была подумать?

Чужак вдруг замер, словно только сейчас вспомнил о чем-то очевидном.

– Я ведь так и не представил вас.

Женщина медленно подняла бровь.

– Мирена, это Мезира, моя мать.

Я осторожно кивнула, чувствуя на себе ее внимательный взгляд.

Чужак перевел взгляд на мать.

– Мезира, это Мирена. Она привела меня сюда. И меньше чем через час уведет обратно.

– Что значит «уведет»? – спросила Мезира, чуть вскинув подбородок.

– Она проводник, – ответил он. – Сон для нее – это пространство, через которое она может пройти сама и провести другого.

Я резко посмотрела на него. Какого наркара он говорил о моем даре при посторонней так, будто имел на это право. Будто это не тайна, которую я всю жизнь прятала ото всех, а обычная вещь, которую можно положить на стол рядом с книгой, едой и собственной ложкой.

– Тебя, например? – спросила она.

– Меня, например.

Мезира несколько секунд молчала, не сводя с меня взгляда. Потом чуть склонила голову набок.

– Значит… сейчас ты спишь?

Чужак молчал. Я через силу кивнула.

Тогда она подняла руку и указала пальцем на сына, но смотрела при этом только на меня.

– А он?

На мгновение я растерялась.

– Нет, – ответила я. – Он не спит.

В серых глазах Мезиры промелькнуло настоящее удивление.

– Старые своды еще не слышали такой крови… – негромко произнесла она.

Ее взгляд опустился на тонкую книгу, лежавшую рядом с его рукой. Больше она ничего не сказала. Развернулась, прошла по узкому мостику над черной водой и скрылась в темноте прохода, из которого появилась.

– Ты ее впечатлила, – сказал чужак и как ни в чем не бывало вернулся к еде.

Я вытащила монету из кармана и положила на стол между нами. Темный металл тихо стукнул о камень. Несколько секунд я смотрела на выбитые на ней фигуры, потом двумя пальцами подтолкнула монету к нему.

– Можешь оставить себе, – произнес он.

Я покачала головой.

– Нет. Время вышло. Мы возвращаемся.

Глава 38: Раздел первый, статья двенадцатая

Первой на поднос отправилась глубокая тарелка густой овсяной каши, щедро сдобренной топленым маслом и политой тягучим медом. Следом я, почти не глядя, взяла три толстых ломтя свежего ржаного хлеба – еще горячего, с хрустящей поджаристой корочкой. В голове мелькнула мысль, что я съем их просто так, без всего. Взгляд упал на общую тарелку с кусочками солоноватого сыра, и я подцепила сразу два. Следом я добавила вареные яйца, пирожок с творогом, четвертинки яблока и большую кружку горячего чая.

После нескольких дней лихорадки и ночи в жилище чужака – домом это место язык не поворачивался назвать – я была голодна так, будто действительно могла в одиночку съесть целого кабана.

Я устроилась в самом дальнем углу трапезной, взяла ложку и принялась есть. Каша оказалась горячей, сладкой от меда и жирной от масла. Хлеб приятно хрустел под зубами, а горячий крепкий чай после солоноватого сыра казался особенно вкусным.

Я ела медленно, с почти болезненным удовольствием, чувствуя, как вместе с едой в тело понемногу возвращаются тепло и силы. Когда голод перестал скручивать желудок тупой болью, а внутреннее напряжение немного отпустило, я наконец подняла взгляд.

За длинными столами стоял привычный утренний шум: звон посуды, голоса, чей-то смех. Кто-то просил передать хлеб, кто-то спорил прямо во время еды, размахивая ложкой, две младшие воспитанницы у дальнего окна тихо хихикали над чем-то своим. Кто-то уже вскочил из-за стола и доедал на ходу, торопясь к занятиям. Воспитанники Обители всегда ели вместе, толкались локтями, делились новостями.

А в жилище чужака все было иначе.

Место для еды, спрятанное от посторонних глаз, и в то же время открытая постель, книги прямо в камне, отсутствие дверей и спокойные разговоры о близости – все это казалось странным, почти постыдным, противоречащим всему, чему нас учили в Обители.

Но хуже всего было другое.

Я до сих пор не могла выбросить из головы Иркалл. Огромные своды терялись где-то высоко во тьме, среди черной породы. Над водой тянулись мосты, похожие на сплетенные человеческие руки. Между каменными провалами с грохотом низвергались бурные потоки, исчезая в глубине. Из стен выступали лица, высеченные прямо в скале. Они не просто выжили под толщей камня. Они сумели построить здесь целый город – древний, мрачный и величественный.

И это никак не укладывалось у меня в голове.

О неназванных в Обители почти не говорили. Их словно не существовало. На уроках истории профессора подробно разбирали войны с северными княжествами, мятежи на побережье, старые династические конфликты, но стоило разговору коснуться неназванных, как сухие факты сменялись туманными фразами о Серых территориях, «стихийных бедствиях» и «неизученных аномалиях». Даже профессор Гэвин, который обычно отвечал прямо на любые вопросы, всегда осторожно обходил эти темы стороной.

Теперь мне казалось, что я начинаю понимать почему.

Одно дело – признать, что ты делишь границу с другим, пусть и враждебным, государством, где живут такие же смертные люди. И совсем другое – признать существование древнего, пугающе сильного народа, способного выживать во тьме. Народа со своими подземными городами, законами, монетами и силой, которую Морвен, кажется, даже не пытался понять. Возможно, именно поэтому о них предпочитали молчать. Проще было называть их чудовищами, чем объяснять, почему целое королевство столько лет не могло справиться с теми, кого само же считало остатками исчезающего народа.

А потом появились световые башни, и все изменилось. Морвен наконец получил то, чего у него прежде не было: способ сдерживать неназванных.

Но зачем им вообще нужен Морвен?

На этот вопрос у меня не было ответа.

Я допила чай, поднялась из-за стола и отнесла поднос к длинной стойке у стены. Затем вышла из трапезной во двор и, плотнее закутавшись в плащ, направилась к Крылу Сновидцев.

В северо-восточной башне, как всегда, было тихо. Длинный коридор тянулся вперед между рядами закрытых дверей, и только глухое эхо шагов сопровождало меня до самой комнаты наблюдения. Я толкнула дверь и едва переступила порог, как профессор Бриона, сидевшая в глубоком кресле у стены, подняла на меня взгляд.

– Мирена. Магистр Дорн хотел тебя видеть.

Я почти сумела удержать лицо спокойным – только коротко кивнула в ответ. Потом быстро скользнула взглядом по группе сновидцев, собравшихся вокруг циновок и свечей, развернулась и молча вышла обратно в коридор.