Я подняла на него взгляд и подалась вперед, не сразу заметив, что сама пытаюсь занять больше места.

Страха больше не осталось. Только злость – тяжелая, выматывающая, разъедающая изнутри. Она жгла где-то под ребрами каждый раз, когда я вспоминала сырой погреб, женщину с дрожащими руками и больного мальчика.

Он слегка нахмурился, будто только теперь понял, к чему я веду.

– Шед кормит их. И выводит во двор, к колодцу. В чем претензия, девочка?

От этого снисходительного «девочка» внутри словно прорвало плотину. Я резко поднялась с кресла, разом сокращая расстояние между нами, и с вызовом посмотрела прямо ему в глаза. Теперь мы стояли почти вплотную, и мне приходилось сильно закидывать голову, чтобы удерживать его взгляд.

– В чем претензия?! – я едва не задохнулась от возмущения. – Они грязные! Они спят на голом каменном полу, вповалку, как скот! От них воняет!

– И что ты предлагаешь? – с опасной мягкостью спросил он. – Стирать им вещи? Принести пуховые перины из графских запасов? Устроить им комфортную жизнь и подавать чай по утрам?

От того, насколько серьезно это прозвучало, у меня на мгновение пропали слова.

– Они – пленные, Сновидица. Повтори про себя это слово и попытайся вспомнить его значение. Это война, а не пансион для благородных господ. Им дают жрать и не дают сдохнуть – этого более чем достаточно.

Я лишь сильнее вскинула подбородок, не позволяя себе отступить. И именно это стало моей ошибкой.

Свет от огня в камине скользил по его лицу, вспыхивал в радужке янтарем и скрывал настоящий цвет глаз. Но стоило пламени опасть, как золото гасло и из-под него проступала холодная сталь.

Я смотрела слишком долго. Его глаза удерживали меня, пока все остальное медленно исчезало. Жар камина смешивался с теплом его тела, проникавшим сквозь тонкую ткань наряда. Измученное ледяной купальней тело отзывалось на него само, слабой, предательской дрожью.

Его дыхание касалось моего лица, вытесняя из головы пленных, Обитель, даже остатки здравого смысла. Что-то сдвигалось внутри, ломая привычную опору. Я уже не помнила, о чем спорила и почему должна была отступить.

Взгляд сам собой скользнул к шраму на его скуле. В полумраке, подсвеченном багровыми углями камина, он казался особенно заметным. Старый, давно заживший, слишком грубый для этого спокойного, неподвижного лица. И вдруг в голове мелькнула совершенно нелепая мысль: слишком близко к глазу. Еще немного… Какой ублюдок вообще посмел оставить на нем такой след?

Все дальнейшее происходило слишком тихо и незаметно, чтобы я успела это осознать или остановить себя. Рука поднялась сама. Я не думала, зачем это делаю. Просто в какой-то момент пальцы уже потянулись к его щеке, к этому шраму, словно мне зачем-то нужно было коснуться его, убедиться, что под ним больше не осталось боли.

– Что ты делаешь, Сновидица? – негромко спросил он.

Меня будто выдернуло обратно.

Мои пальцы уже были возле его лица, так близко к шраму, что оставалось лишь коснуться. Сердце резко ударило в ребра. Я уставилась на собственную руку, отказываясь верить, что она принадлежит мне, а затем перевела взгляд на чужака.

Он не шевелился и не пытался остановить меня. Только смотрел тяжело и внимательно.

Колени дрогнули. Я не понимала, что со мной происходило, но чувствовала, как моя воля слабеет, уступая чему-то непонятному и чужому.

Чужак среагировал мгновенно, не оставив мне шанса отступить. Его тяжелая ладонь легла мне на затылок. Пальцы вошли в еще влажные волосы, удерживая голову и не позволяя отвернуться. Второй рукой он перехватил меня за талию и притянул к себе, не давая отшатнуться и потерять равновесие.

Чужак чуть склонил голову, и его голос прозвучал прямо над моими волосами – тихий, низкий, лишенный привычной насмешки.

– Я придумал тебе задание, Сновидица. Только не исчезай.

Я замерла, уткнувшись носом ему в грудь, и вдруг поймала себя на еще одной дикой, почти невозможной мысли. Время в этом сне таяло. Рассвет подбирался все ближе, но сейчас, стоя в его объятиях и чувствуя, как крепко он удерживает меня, я с пугающей ясностью осознала, что не хочу исчезать.

Разум требовал оттолкнуть его, отступить, прекратить это безумие, пока оно не зашло слишком далеко. Но измученное холодом, страхом и бесконечной ночью тело тянулось к его теплу. К редкому ощущению покоя, которое эта ночь словно по ошибке оставила мне.

Глава 35: Бесконечно правильные мысли

Я осторожно положила ладони ему на грудь и медленно отстранилась. Чужак отпустил меня сразу – его руки соскользнули с моей талии и затылка, возвращая мне свободу. Я сделала шаг назад, упрямо глядя куда-то в район его плеча, лишь бы не встречаться с ним взглядом. Сознание тут же услужливо напомнило о прошлом задании, и я решила не задавать лишних вопросов.

– Мне нужен снимок человека или места, чтобы открыть переход.

– У меня нет ни того, ни другого, – спокойно ответил чужак.

Я сразу подняла глаза. Несколько мгновений просто смотрела на него, пытаясь понять, шутит он или говорит серьезно.

Чужак чуть склонил голову, и в уголке его рта появилась уже знакомая мне довольная усмешка.

– У меня есть только это.

Он опустил руку в карман темных штанов и выудил что-то маленькое. Металл коротко блеснул в свете камина, прежде чем он протянул предмет мне.

Я машинально подставила ладонь.

Монета легла в нее холодным тяжелым кружком. Я нахмурилась и поднесла ее ближе к огню. На одной стороне был выбит странный барельеф: мужчина и женщина, застывшие в поцелуе. Его ладонь касалась ее шеи, другая рука лежала у нее на спине; лицо женщины было запрокинуто вверх, волосы спадали на плечи, а линии платья повторяли изгибы тела. Чеканка была настолько тонкой, что в неярком свете камина казалось, будто их губы вот-вот дрогнут. На другой стороне монета была разделена крестом на четыре сектора. В каждом стоял свой символ – незнакомый, резкий, больше похожий на клеймо, чем на букву.

– Что это?

– Монета.

Я коротко хмыкнула.

– Странные у вас монеты.

Его брови едва заметно сошлись.

– Что именно тебе кажется странным?

– Обычно на монетах вырезают лицо правителя.

Он усмехнулся – с тем раздражающим спокойствием, от которого мне сразу захотелось возразить.

– Ваши правители вырезают на металле собственные лица только потому, что боятся исчезнуть.

На моих губах сама собой появилась снисходительная улыбка.

– Это называется память.

– Нет, Сновидица. Это называется страх смерти. Они боятся, что через пару поколений никто уже не вспомнит их имени. Поэтому лепят собственные лица на каждый кусок металла, до которого могут дотянуться. Жалкая попытка убедить мир, что они были важны.

Он взял монету и медленно перевернул ее, открывая сторону, где мужчина и женщина сливались в поцелуе, а затем снова положил мне на ладонь.

Я проследила за движением его пальцев и почувствовала, как щеки предательски вспыхивают. Смотреть на чеканку вдруг стало неловко. Особенно после того, как всего несколько минут назад эти же руки держали меня, пока я стояла, уткнувшись лицом ему в грудь.

Он, конечно же, это заметил. Уголок его рта дрогнул в кривой улыбке.

Раздражение мгновенно вытеснило смущение. Я сжала монету в ладони.

– Ни один нормальный человек не станет чеканить такое на монетах, – отрезала я. – Это нельзя выставлять напоказ. И уж тем более вкладывать в руки каждому встречному. Есть вещи, которые должны оставаться только между двумя людьми. А это…

Я подняла монету перед его глазами.

– Это недостойно.

Я сама слышала, как резко звучал мой голос, но остановиться уже не могла.

В Обители о подобном даже не говорили вслух. Наставницы могли часами читать лекции о долге, браке и продолжении рода, но никогда – о близости. Все телесное там прятали под слоями ткани, правил и благочестия.