– Охренеть, – выдохнула я.

Отражение выглядело так, будто вот-вот попросит отпеть его по всем правилам Обители. Если бы такая рожа привиделась кому-нибудь ночью, да еще в клубах тьмы, человек потом всю жизнь заикался бы. Бледная, как смерть, с огромными темными кругами под глазами, обескровленными губами, спутанными волосами и лицом, с которого последние недели будто соскребли все человеческое.

Я кое-как расчесала волосы, морщась всякий раз, когда гребень цеплялся за колтуны, потом заплела косу и направилась в купальню. Умылась ледяной водой. Щеки сразу закололо. Я несколько раз сильно растерла их ладонями, пытаясь вернуть лицу хоть какой-то цвет живого человека. Не знаю, получилось или нет, но в зеркало больше не смотрелась. Потом вернулась в келью и накинула плащ. Он казался грубым и холодным, и я невольно вспомнила, насколько тепло было под темно-бордовым меховым капюшоном.

Очень не вовремя вспомнила.

Я быстро затянула застежку и вышла из кельи.

К ужину в трапезной оказалось людно. После первого снега все словно ожили: младшие шумели громче обычного, старшие сбивались в компании, обсуждали занятия, службу, слухи, одного конкретного Хранителя Истины и, кажется, меня. На лестничном пролете моя личность перестала быть тайной. И хотя мимо нас прошло всего несколько человек, этого оказалось достаточно. История о том, как Ивен Арклей разгуливал по двору рядом с девушкой, укутанной в его плащ, а потом поднимался по лестнице, обнимая сновидицу за талию, разлетелась по Обители быстрее утреннего колокола.

Я почти физически ощущала чужие взгляды, пока шла вдоль длинных столов к раздаче.

Ну конечно. Только этого мне сейчас для полного счастья и не хватало.

Возле корзины с булками я невольно замедлила шаг. Свежие, еще теплые, с блестящей корочкой, пахнущие маслом и дрожжевым тестом так сильно, что желудок тут же болезненно сжался от голода.

И в тот же момент перед глазами всплыл сырой погреб Уоллов: холодный камень, ряды бочек вдоль стен, люди, спящие вповалку прямо на полу. Почти три десятка человек, которые ели непонятно что и, судя по виду, далеко не каждый день. Даже если забрать все булки из корзины – этого хватит всего на один раз.

Моя рука уже потянулась вперед и остановилась.

Сколько я могу взять, не вызвав подозрений?

Нисколько.

На меня и так уже пялилась половина трапезной. После сегодняшнего утра я перестала быть незаметной. Любая попытка таскать еду закончится вопросами. А вопросы сейчас были последним, что мне нужно. Нет… Пока семья Уоллов не выведена полностью, я не могу так рисковать. Иначе вся эта история закончится раньше, чем я успею по-настоящему кому-то помочь.

Я медленно убрала руку от корзины и вместо этого взяла миску легкого, почти прозрачного куриного бульона с мягкими кусочками разваренных корнеплодов, ломоть хлеба и теплый травяной чай.

Я уже развернулась к залу, собираясь найти свободное место, когда наконец встретилась взглядом с Ливией. Она сидела за столом так ровно, будто вокруг не шумела трапезная, а проходил официальный прием: спина прямая, подбородок чуть приподнят, пальцы сложены у края тарелки. Ее спокойный, выжидающий взгляд остановился на мне. Ливия все еще терпеливо ждала момента, когда я наконец перестану делать вид, что между нами не осталось незаконченных разговоров. Я прошла мимо ее стола, упрямо глядя перед собой.

Устроившись подальше от шумных компаний младшекурсников, я аккуратно поставила поднос на стол. Однако едва успела съесть несколько ложек супа, как по залу прокатилась волна оборванных на полуслове фраз. Сначала замолчали девушки за соседним столом, затем группа из Крыла Тихих, сидевшая через проход, потом кто-то еще – и так дальше по цепочке.

Я подняла глаза и тут же мысленно застонала.

Ивен Арклей шел через трапезную. Без бордового плаща, в темном жилете поверх безупречно белой рубашки. Рукава были слегка закатаны, открывая свежую аккуратную повязку на запястье. Подноса у него не было – видимо, он уже успел поужинать.

Весь зал буквально затаил дыхание. Казалось, даже воздух между столами натянулся от напряжения. Ивен сел напротив и несколько секунд просто молчал, глядя на меня.

Я бросила взгляд в притихший зал, потом снова на него. Нет, разумеется, Хранитель Истины подсел ко мне не потому, что внезапно воспылал любовью к полуживой сновидице. Но тогда зачем?

– Я сегодня поспрашивал о тебе у сновидцев, – произнес он, не отрывая от меня взгляда.

Я медленно отложила ложку.

– У вас в Крыле весьма интересная классификация даров, – продолжил Ивен так, будто мы вели обычный разговор. – С предсказателями, наблюдателями и трактователями все более или менее понятно. Еще есть проводники. Кажется, так они сказали. Вот только никто так и не смог объяснить мне, в чем именно заключается их сила.

Я ничего не ответила. Лишь подумала: странно, что вообще рассказали. Сновидцев в Обители не зря считали угрюмыми и нелюдимыми. Мы слишком рано понимали: чем меньше люди о нас знают, тем спокойнее нам живется. Стоило кому-то узнать чуть больше необходимого и в его взгляде почти сразу появлялась настороженность. А если бы сновидцы начали по-настоящему рассказывать, что проходит через их головы, с какими чужими страхами, образами и ощущениями они сталкиваются… да вся Обитель начала бы обходить их стороной как помешанных. Поэтому со временем замолкали даже самые разговорчивые.

– Некоторые даже заверили меня, что у тебя нет никакого дара, – закончил он.

Я невольно улыбнулась, опуская взгляд в тарелку.

Ну конечно.

Не симпатия. Не случайное любопытство. И даже не вежливая попытка поддержать болеющего человека. Тогда что? Пришел понять, что я такое? Но зачем? Не собирается же он просить меня по ночам пугать ленивых детей, не желающих учиться?..

– Кто знает… Может, они правы, – ровно ответила я.

Он смотрел на меня долго и очень пристально. Затем чуть повернул голову, скользнув взглядом по трапезной: по соседним столам, по ученикам, которые слишком старательно делали вид, будто не прислушиваются к нашему разговору.

– Не хочешь пройтись?

Я с сожалением посмотрела на суп, от которого успела съесть всего несколько ложек. Желудок после лихорадки только начал вспоминать, что такое нормальная еда, и перспектива добровольно отказаться от горячего ужина казалась почти трагедией. Но я молча поднялась из-за стола.

Ивен взял со скамьи, где сидели Хранители, свой плащ, накинул его на плечи и направился к выходу. Я последовала за ним. Он повел меня не во двор, а к узкой лестнице за трапезной, которой обычно пользовались работники. Мы поднялись на верхнюю обходную галерею – длинный каменный переход между башнями, ведущий к Крылу Хранителей.

И вот туда мне точно не стоило попадать ни при каких обстоятельствах.

Крыло Хранителей всегда казалось мне местом, где людей разбирали по слоям, вытаскивая наружу все, что те пытались скрыть. Спокойно, терпеливо и с таким упорством, будто правда сама по себе стоила любых усилий. Все их крыло словно жило только ради этого.

Хуже всего было то, что однажды в архивах мне попалась старая книга о методах Хранителей. На пожелтевших страницах были изображены металлические фиксаторы для рук, кресла с ремнями, тонкие иглы, печати и какие-то странные устройства с зеркальными пластинами, назначения которых я так и не поняла. И чем дольше я рассматривала эти рисунки, тем сильнее мне хотелось держаться от Крыла Хранителей как можно дальше.

Мы успели пройти всего несколько шагов, прежде чем я остановилась прямо посреди перехода. Здесь ветер бил прямо в лицо, путался в волосах, забирался под плащ, мгновенно остужая тело после душной трапезной. А еще отсюда открывался вид почти на всю Обитель.

За сутки она изменилась почти до неузнаваемости. Снег лег на темные крыши, башни и зубцы стен тонким белым слоем, забился в щели каменной кладки, припорошил мост, ведущий к главным воротам, и ступени, по которым обычно поднимались с берега. Скалы под замком посерели от инея, море внизу стало еще темнее и тяжелее, а пена у камней казалась грязно-белой на фоне черной воды. Окна горели теплым желтым светом, особенно высоко в башнях, и от этого вся Обитель выглядела уже не родной и привычной, а холодной, огромной и отрезанной от мира – будто ее вдруг вынесло куда-то в северную зиму.