Мы спустились к внутреннему кольцу – туда, где мостки почти вплотную подходили к краю шахты. С близкого расстояния стало видно, что поверхность вокруг нее представляет собой сложную систему рельсов, тонких стержней и подвижных металлических секций. Одни едва заметно смещались, другие оставались неподвижными.
Чужак подошел к одному из узлов, встроенных в стену – массивной круглой раме из потемневшего металла, внутри которой, словно струны огромного инструмента, дрожали десятки тонких стальных стержней. Они почти не двигались, но воздух вокруг вибрировал так сильно, что становилось трудно сфокусировать взгляд. От этой дрожи даже у меня во рту появился резкий медный привкус.
Чужак замер. Моргнул раз, второй, а потом на короткое мгновение прикрыл глаза, словно собирая остатки сил.
И именно в этот момент его ладонь соскользнула с моего запястья.
До этой секунды он держал меня постоянно – за руку, за локоть, за талию. Так крепко, что я уже перестала надеяться, что он когда-нибудь отпустит. А теперь между нами вдруг ничего не осталось.
Он едва заметно качнулся и свободной рукой схватился за край металлической рамы. Несколько секунд он просто стоял, тяжело дыша, словно пытался удержаться в сознании. И только тогда я поняла то, о чем раньше даже не задумывалась: если я сейчас сделаю шаг назад, если просто отступлю – ему конец.
Мы находились глубоко под землей, в сердце механизма, живущего единым, идеально выверенным ритмом. Воздух здесь словно звенел от скрытого напряжения. Оно проходило через пол, через колонны, через мостки и механизмы.
И оно убивало его.
Чужак протянул руку к самому центру вибрирующих стержней – туда, где марево было особенно плотным. На мгновение его пальцы утонули в этой дрожащей пустоте. Я видела, как напряглись мышцы на предплечье, как он сжал челюсть, преодолевая сопротивление. Затем резко дернул руку назад.
Вместе с одним из стержней.
Его пальцы покраснели, словно от ожога, но он даже не взглянул на них.
Переложив стержень в левую руку, он медленно запустил правую в скрытый карман пояса и достал деталь. Такой же тонкий стальной стержень с едва заметными зубцами по краям.
У меня мелькнула почти абсурдная мысль: неужели вот это способно что-то изменить?
Чужак поднял руку к пазу, но пальцы дрогнули.
Стержень ударился о край паза и едва не выпал.
Мысль пришла неожиданно спокойно. Я могла закончить все прямо сейчас. Просто разорвать сон и уйти, оставив его здесь – среди механизмов, созданных для того, чтобы ломать таких, как он. Его найдут. И все, что он задумал, закончится, едва успев начаться. Возможно, так я спасу Морвен.
Так поступила бы любая воспитанница Ильвара.
Но в ту же секунду перед глазами встало лицо профессора Уолла у колонны. Усталое, измученное ожиданием лицо человека, который верил в меня. Он верил, что мне по силам спасти его семью.
Если я брошу чужака здесь, я обреку леди Уолл на смерть. А Гэвину оставлю только пустоту – там, где еще минуту назад была вера в меня.
После этого я больше не думала.
Просто шагнула ближе. Моя рука сама поднялась и легла поверх его дрожащей ладони. Его кожа была горячей, почти обжигающей, и я почувствовала, как по напряженным мышцам проходит судорога.
Он замер.
Сопротивление было почти осязаемым, словно сама мысль о помощи причиняла ему боль. Но через секунду чужак все-таки разжал пальцы.
Я взяла холодный металлический стержень и одним точным движением вставила его в паз.
Мир не обрушился. Механизм даже не дрогнул. Только где-то в глубине шахты огромный механизм взял неверную ноту, но никто этого уже не услышал.
Чужак тяжело выдохнул, и ноги его подкосились. Я подхватила выпавший из его руки стержень, затем вцепилась в его плечи руками, мечтая только об одном – скорее вернуться в поместье.
В следующее мгновение нас затопила тьма.
Глава 23: За гранью сделки
Милосердие – третий огонь.
Узри чужую боль, даже если она не касается тебя.
Не добивай слабого, доказывая свою силу.
Не отворачивайся от страдающего ради собственного покоя.
Но помни: милосердие без меры питает зло не хуже жестокости.
После дрожи и гула шахты кабинет главы Уоллов показался мне неестественно тихим.
Когда тьма отступила, я медленно выдохнула и опустила взгляд. Я сидела на полу, склонившись вперед. Чужак лежал рядом, вытянувшись на ковре и положив голову мне на бедро. Его глаза были закрыты, лицо казалось почти восковым. Сейчас, в тусклом свете единственной лампы, он не выглядел опасным. Он казался просто человеком, из которого вытянули все силы.
Несколько секунд я только смотрела на него, не в силах пошевелиться. Мои руки, стянутые бинтами, все еще лежали у него на груди. Потом его пальцы шевельнулись и накрыли мою ладонь.
Я вздрогнула всем телом.
Чужак открыл глаза. Он смотрел на меня снизу вверх – тяжело, будто с трудом удерживаясь в сознании. Во взгляде застыла сосредоточенность и что-то еще – неясное, почти неуловимое.
– Неплохая вышла прогулка, Сновидица… – хрипло произнес он.
Я нахмурилась. Мне не нужны были ни его слова, ни эта близость, ни тепло под ладонью. Мне нужно было только одно, чтобы он выполнил свою часть сделки.
– Леди Уолл, – сказала я. Голос прозвучал ровно и почти безжизненно. – Отдай мне ее.
Он молчал.
Мы смотрели друг на друга несколько долгих секунд. Наконец он убрал руку.
– Можешь забирать.
Только тогда я заставила себя выпрямиться и осторожно отстранилась. Его голова соскользнула с моего бедра, и чужак, стиснув зубы, приподнялся. Это движение далось ему с явным трудом.
Опираясь о край стола, я поднялась на ноги, подхватила свою одежду, так и оставшуюся лежать нетронутой, сунула под мышку сапоги и бросила на него короткий взгляд. Чужак сидел на полу, опираясь одной рукой о согнутое колено, и смотрел в пустоту перед собой.
Я направилась к выходу, но у книжных полок невольно замедлила шаг. На одной из них, заслоняя корешки книг, стоял старый снимок. С него на меня смотрела леди Уолл с сыном. Я молча взяла рамку и вышла из кабинета.
Первая попавшаяся дверь оказалась не заперта. Я быстро вошла внутрь и тут же закрыла ее за собой. Нащупала на стене выключатель, и под потолком загорелась лампа, разгоняя тени. Я сбросила одежду Лиллы на кровать и торопливо натянула сорочку. Следом надела платье. Корсаж снова сдавил грудь, возвращая знакомое ощущение правильной тесноты.
Вспомнив о стержне, я вынула его из кармана штанов. Рассмотреть находку можно было и позже, поэтому пока я спрятала ее за корсаж. Села на край матраса и взяла в руки снимок.
Некоторое время я просто рассматривала леди Уолл. На фотографии она сидела на кованой садовой скамье, а за ее плечом стоял Гэвин: молодой, красивый, еще не измученный пленом и страхом за семью. От снимка веяло чем-то почти невозможным – обычной жизнью, в которой люди могли позволить себе быть счастливыми.
Я сосредоточилась на ее лице, позволяя окружающему миру раствориться. Темнота сомкнулась вокруг тела, а затем выпустила меня уже в другом месте.
Сначала пришел тяжелый запах сырости и немытых тел. Воздух был настолько спертым, что каждый вдох давался с трудом. Следом под ногами проступил неровный, местами влажный камень. Я оказалась посреди винного погреба. Единственный масляный фонарь у лестницы выхватывал из мрака ряды бочек вдоль стен, но многие из них были сдвинуты, освобождая место для людей. На полу лежали доски, обрывки мешковины и тряпки, снятые с ящиков. Где-то валялась пустая кружка. У дальней стены темнело ведро, от которого хотелось немедленно отвернуться. С потолка с раздражающим спокойствием падали капли.
И везде были люди.
Они спали прямо на полу, тесно прижавшись друг к другу. Три молодые девушки укрывались одним плащом. Двое стариков дремали, прислонившись спинами к бочке, и тяжело, со свистом выталкивали из легких сырой воздух. Одна из женщин не спала. Она сидела у стены, обнимая ребенка так крепко, будто боялась, что его отнимут, стоит ей только ослабить руки. Мальчик лет семи метался в жару у нее на коленях, сбивая с себя тонкое покрывало. Его дыхание было сиплым и частым.
