Чужак качнул головой.
– Это значит «да».
Глава 19: Не сегодня
Утро в Обители началось не с привычного колокольного звона, а с тишины, которая показалась мне почти оглушительной. Я открыла глаза и еще несколько минут лежала неподвижно, глядя в потолок кельи. За окном занимался рассвет, где-то далеко внизу море билось о скалы, а Ливия еще спала, отвернувшись к стене.
Я осторожно села, прислушиваясь к себе. Голова оставалась тяжелой, веки все еще тянуло вниз, ладони ныли под бинтами, плечи затекли от сна в одежде. Но привычной рези в глазах не было. И той пустоты внутри, когда тело вроде поднялось, а ты сама осталась где-то под одеялом, тоже не было.
Я медленно встала. Несколько секунд просто стояла на месте, прислушиваясь к собственному телу, а потом осторожно повернулась вокруг себя. И еще раз – чуть быстрее. Комната слегка поплыла, но почти сразу вернулась на место.
Семь часов крепкого, глубокого сна после прыжка в чужую реальность оказалось достаточно, чтобы мир перестал напоминать рассыпающуюся мозаику. Я едва заметно улыбнулась и, стараясь не разбудить Ливию, вышла в коридор.
В купальне было пусто – колокол еще не прозвенел, и Обитель спала. Я набрала горячей воды в таз и заняла одно из лучших мест у стены, подальше от сквозняков. Вода обожгла кожу, окончательно прогоняя остатки сна и оставляя после себя только одно ясное понимание: у меня есть два дня. Два дня, чтобы набраться сил и сделать все правильно.
Я справлюсь. А иначе – никак.
Когда я вернулась в келью, Ливия уже проснулась и сидела перед маленьким зеркалом, медленно расчесывая волосы. Она посмотрела на меня через отражение, но ничего не сказала. Я тоже промолчала. Заправила кровать, стряхнула с покрывала следы засохшей пыли и мельком подумала, что пора переставать засыпать в обуви – особенно если я собиралась и дальше делать вид, будто со мной все в порядке. Потом взяла сонник, накинула плащ на плечи и направилась к двери.
Зал Семи Огней находился в самом центре Обители.
К нему вели широкие каменные ступени, стертые посередине тысячами подошв. По утрам здесь всегда было прохладно, даже летом, а в середине осени – особенно: стены еще хранили ночной холод, и дыхание учеников на несколько мгновений становилось видимым в сером предрассветном воздухе.
Сам зал был круглым, высоким и строгим. Вдоль стен тянулись узкие окна, через которые свет входил тонкими бледными полосами и ложился на каменный пол, исчерченный кругами. Семь чаш с огнем стояли на равном расстоянии друг от друга, и пламя в них едва заметно вздрагивало каждый раз, когда под сводами проходил сквозняк.
Между чашами висели темные знамена. На каждом – знак одного из внутренних огней: память, верность, милосердие, долг, мужество, истина и мера. Золотые нити почти не блестели в утреннем сумраке, но слова все равно оставались хорошо различимы.
У дальней стены, между высокими окнами, возвышалась статуя Зарницы. В поднятой руке она держала семилучевую звезду. Левая ладонь была обращена вниз – к людям, как напоминание о том, что сила дана не для власти, а для служения и меры. У подножия статуи, прямо в мраморной плите пола, были выбиты строки Семи Заветов – слова, которые мы произносили каждое утро, пока они не становились частью привычного шума в голове.
Ученики рассаживались по каменным скамьям полукругом. Знать – ближе к центру. Остальные – как получится.
Как обычно, я села ближе к входу – оттуда было видно и чаши, и дверь, и холодное лицо Зарницы над всеми нами, – и обвела взглядом собравшихся. Кто-то еще боролся со сном, пряча зевок в ворот плаща, а кто-то уже сидел с видом человека, чьи мысли заняты лишь скорым завтраком.
Один из магистров вышел к статуе, дождался, пока стихнет шепот, и снова напомнил нам главное: мир держится не на богах. Мир держится на человеке, пока в нем не погасли семь огней.
После этого зал заговорил единым голосом. Сотни учеников произносили Заветы одновременно – ровно, без выражения, почти на одном дыхании.
– …Помни сделанное тобой и сделанное до тебя…
– Не меняй клятву из страха, выгоды или усталости…
– Узри чужую боль, даже если она не касается тебя…
– Следуй долгу, даже когда никто не смотрит…
– Стой там, где страх велит отступить…
– Не лги себе, чтобы стало легче…
– Мера хранит остальные огни от пожара…
– И пока они горят, мир будет стоять.
Последние слова еще несколько мгновений держались под сводами, распадаясь на глухое эхо. Потом магистр опустил голову, ученики зашевелились, и зал снова стал просто залом – холодным, утренним, полным людей, для которых завтрак был куда интереснее напутствий на день.
Я поднялась вместе со всеми.
День ничем не отличался от остальных: гул голосов в трапезной, остывающая каша, бесконечные коридоры, лестницы и занятия. Я двигалась по Обители почти машинально, стараясь не привлекать внимания и не думать ни о чем лишнем. Но перед лекцией по истории политических учений внутри все неприятно сжалось. Я убеждала себя, что впереди всего лишь еще одно занятие. Один обычный час. Однако тело не поверило ни одному из этих доводов.
Пока аудитория заполнялась, я положила перед собой сонник и уставилась на тисненую надпись на обложке: «Проводник».
Гэвин прошел к кафедре, и я так и не смогла заставить себя поднять глаза. Видела лишь край его темного сюртука и движение руки, когда он положил на стол бумаги.
– Сегодня устный опрос по сорок второй и сорок третьей главам, – произнес он ровно.
По аудитории прошел сдержанный вздох, почти сразу утонувший в шелесте страниц.
Он вызвал… не меня.
Только когда один из учеников Крыла Хранителей Истины поднялся и начал пересказывать события битвы, о которой я даже не успела прочитать, я наконец осторожно подняла глаза.
Гэвин сидел ближе к окну, чуть развернувшись к аудитории. Он почти не двигался: опирался локтем о подлокотник кресла и лишь время от времени едва заметно менял положение плеч, словно никак не мог устроиться удобнее. Со стороны могло показаться, что он смотрит на дверь, но это было не так. Его взгляд остановился на мне. Не прямо и не настолько явно, чтобы это заметили остальные. Почти рассеянно. Почти случайно.
Только случайным это не было.
Гэвин Уолл ждал от меня невозможного, и я сама дала ему эту надежду. Сама сказала, что его семья жива. Что я смогу их вывести… Наверное, прошлой ночью он так и не уснул в своем кабинете, ожидая, что в какой-то момент я просто появлюсь перед ним – вместе с матерью, отцом и братом, вырванными из долины Арен еще до рассвета.
Вот только я не пришла.
И сейчас в его взгляде стоял немой вопрос, который он, скованный гордостью и собственным положением, не мог облечь в слова. И от этого мне становилось не по себе.
Я не могла подойти к нему после занятия и сказать: «Мне нужно больше времени».
Не могла объяснить, что заключила сделку с врагом.
Не могла признаться, что ради спасения профессора Уолла уже нарушила половину Заветов, которым нас учили в Обители.
Поэтому, как только прозвенел колокол, я поднялась вместе со всеми, прижала к груди сонник и быстро покинула аудиторию, так ни разу больше и не посмотрев в сторону кафедры.
После занятия я пошла не в трапезную, а в Крыло Лекарей. Там сегодня было непривычно шумно. У входа на высоких стульях сидели двое учеников с разбитыми губами и содранными костяшками. Еще одна девушка, бледная и раздраженная, лежала на койке за ширмой. Дежурная сестра терпеливо выслушала, как та жалуется на живот, вручила пузырек с микстурой и велела хотя бы до вечера лежать спокойно.
Я прислонилась плечом к холодной кладке стены и закрыла глаза.
Наконец, разобравшись с парнями, сестра обернулась ко мне.
Я подошла к столу, и ее взгляд сразу опустился на мои руки.
– Мирена, что у тебя с повязками?
Я посмотрела на ладони. Белая ткань успела посереть, а на сгибах проступили влажные темные разводы.
