Когда я вернулась, Ливии уже не было. На ее половине все осталось почти безупречно: покрывало расправлено, зеркало повернуто к стене, на столе ни одной лишней вещи. Моя же половина кельи выглядела так, будто ее обыскали: смятое одеяло наполовину сползло на пол, подушка валялась боком, а рядом с кроватью темнели куски засохшей грязи. Я опустила взгляд на сапоги и едва не застонала в голос. К грязи у кровати прибавлялись еще и засохшие комья на подошвах. На все времени не было. Выбирать пришлось между полом и сапогами – и я выбрала сапоги. Быстро соскребла грязь щеткой для чистки, протерла кожу влажной тряпкой, затем схватила сонник с плащом, и выбежала из кельи.

В Крыле Лекарей было почти пусто. Только дежурная сестра у стола заканчивала расставлять по местам склянки и жестяные коробки с перевязочным полотном, расчищая стол для следующего посетителя. Увидев меня, она кивнула на стул.

– На тебе лица нет. Садись давай.

Я опустилась на край стула и положила ладони на стол. После купальни кожа распарилась и покраснела еще сильнее, а пальцы слушались плохо.

– Почему повязки сняла? – нахмурилась сестра.

– Мылась, – ответила я.

Она пробормотала что-то о глупых девчонках, которые сначала доводят раны до воспаления, а потом удивляются боли, и щедро залила ладони лекарством. Я стиснула зубы. Кожу обожгло так, будто руки снова приложили к раскаленному камню. Сестра работала быстро и без всякой мягкости: промокнула кожу чистой тканью, нанесла густую мазь и туго наложила новые повязки. К концу перевязки я почти не следила за ее движениями. Голова тяжелела, веки сами собой опускались, и я очнулась только тогда, когда сестра щелкнула пальцами прямо перед моим лицом.

– Не спать. Иди на занятия. Все равно утренняя служба уже подходит к концу.

Я поблагодарила ее, забрала со стола сонник и поднялась.

В аудитории уже собирались ученики: кто-то пролистывал сонник, кто-то лениво переговаривался перед началом лекции. Я прошла в самый дальний ряд и опустилась на скамью.

Профессор Бриона начала лекцию ровным усыпляющим голосом. Сегодня она говорила о защите сознания от пагубного влияния дурных снов, о символических барьерах, которые следовало мысленно выстраивать перед погружением.

Еще неделю назад я бы старательно записывала каждое слово.

Теперь я сидела и смотрела на аккуратные чертежи с глухой пустотой внутри.

Густой полумрак аудитории, землистый запах масел, тихий скрип мела по доске – все это вдруг показалось мучительно далеким от того, во что на самом деле может обернуться сон. Кровью на мраморном полу. Веревками на чужих запястьях. Страхом проснуться не в своей постели, а в чужом доме среди существ, способных убить меня раньше, чем я успею вдохнуть.

Я слушала ее рассказ о зеркальных щитах и мысленно усмехалась. Ни один зеркальный щит не спасет от арбалетного болта, выпущенного прямо в голову в пространстве, которое официально считается всего лишь «игрой подсознания». Но никто из присутствующих об этом даже не задумывался.

Они изучали сны как нечто, что можно разложить по схемам, описать в докладе и обсудить за кафедрой. И впервые за все годы в Обители я почувствовала между собой и остальными странную, почти непреодолимую пропасть.

Когда занятие наконец закончилось, я вышла на открытую террасу. После душного полумрака аудитории морской воздух обжег лицо почти болезненной свежестью. Хотелось задержалась здесь подольше, однако впереди ждали другие занятия, и пора было идти.

У самого поворота к главному корпусу я увидела Гэвина и Дорна. Они шли рядом и о чем-то негромко переговаривались. Со стороны это выглядело как обычная прогулка двух коллег. Но я замерла, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой комок.

Я хотела развернуться, но было поздно – Дорн уже заметил меня.

– Мира.

– Магистр, доброе утро.

Я перевела взгляд на профессора и заставила себя слегка склонить голову.

– Профессор Уолл… рада, что вам стало лучше.

Он не сказал ни слова. Лишь скользнул по мне быстрым взглядом – слишком коротким, чтобы его можно было назвать беспокойством.

– Ты все так же бледна, – мягко произнес Дорн.

– Простите, магистр. Я плохо спала, – ответила я, не поднимая глаз.

Он едва заметно покачал головой.

– Загляни после лекций к дежурной сестре. Пусть осмотрит тебя и выпишет успокаивающих настоек.

– Да, магистр.

Мой голос прозвучал тише обычного.

Несколько секунд никто не говорил. Ветер трепал мои распущенные волосы, бросал пряди в лицо, и я вдруг поняла, насколько жалкой кажусь рядом с ними обоими.

– Почему волосы распущены, Мира? – произнес Дорн после короткой паузы. – В Обители существуют правила внешнего вида.

Я медленно подняла руки к груди, собираясь убрать волосы, и тут же остановилась. Повязки туго стягивали ладони, пальцы слушались плохо. Несколько секунд я просто стояла перед ним с неловко поднятыми руками, не зная, что ответить.

– Можно было попросить соседку помочь, – заметил он.

Я опустила руки.

– Я не стала бы просить Ливию о такой услуге, магистр.

Ветер снова бросил темные пряди мне в лицо.

– Повернись, – спокойно сказал Дорн.

На мгновение я застыла, потом все же подчинилась. Я услышала за спиной его шаги, а затем почувствовала, как он собрал тяжелые влажные пряди в ладонь, ловко разделил их и начал переплетать. Он двигался уверенно и удивительно спокойно – так, будто заплетал волосы не впервые. Я стояла неподвижно. Рядом молчал профессор Уолл.

– Есть лента? – спросил Дорн.

Я отрицательно качнула головой.

Тогда он достал из нагрудного кармана темный платок и перехватил им косу.

Когда я обернулась, взгляд Дорна скользнул по моему плащу. Я застыла, когда он спокойно снял что-то с моего плеча. Маленькую хвойную иглу.

Дорн повертел ее между пальцами и поднял на меня глаза.

– Любопытно, – негромко произнес он.

Я заставила себя пожать плечами.

– Гуляла по саду в Крыле Лекарей. Сестра сказала… холодный воздух с запахом хвои помогает держать голову ясной, – и бесцветным голосом добавила: – В последнее время заданий столько… что я едва справляюсь.

Дорн не ответил.

Он продолжал смотреть на меня тем неподвижным взглядом, от которого всегда становилось трудно дышать.

– Вам следует научиться распределять силы, – спокойно произнес профессор Уолл. – Требования для всех одинаковы. Из-за усталости одной ученицы их менять не станут.

Он сказал это почти равнодушно, даже холодно. Но именно это и спасло меня: в его словах не было ни заботы, ни тревоги – ничего, что могло бы насторожить Дорна.

Дорн разжал пальцы, и хвойную иглу тут же подхватил ветер.

– Можешь идти.

Я еще ниже опустила голову и медленно пошла прочь.

Глава 17: Лавочка предсказаний закрыта

В трапезной стоял привычный шум: скрипели длинные скамьи, гремела посуда, кто-то смеялся, кто-то спорил о занятиях, кто-то пытался перекричать соседний стол. Воздух пах теплым хлебом, тушеными овощами и вареной крупой. Я сидела у самого края стола, с кружкой давно остывшего травяного чая, и без особого успеха пыталась заставить себя выпить хотя бы половину.

Килана я заметила только тогда, когда он уже устроился напротив, бесцеремонно подвинув мою кружку. Волосы в беспорядке, ворот рубашки расстегнут, на лице – та самая широкая улыбка, которая, вероятно, безотказно действовала на наставниц. На меня она не действовала совершенно.

– Лавочка предсказаний закрыта, – произнесла я раньше, чем он успел открыть рот.

Килан моргнул.

– А когда…

– Никогда не откроется.

Он тихо фыркнул, но, к его чести, не обиделся. Подпер подбородок рукой и с любопытством уставился на меня.

– Знаешь, я тут заглянул в архив. Решил подготовиться. Прочитал, что вы, сновидцы, делитесь на четкие категории. Предсказатели – их всего два процента. Наблюдатели – почти половина. Есть еще влияющие и трактователи…