Он должен был остановить ее.

Гэвин медленно поднялся, поставил стакан на стол и сжал пальцы в кулак.

Проблема была в том, что Мирена уже знала: он этого не сделает.

***

Кабинет ректора был выдержан в холодных и строгих тонах. Тяжелый письменный стол занимал почти половину комнаты; за его темной отполированной поверхностью ровными стопками лежали документы с королевскими печатями. Вдоль стен тянулись высокие шкафы из черного дерева, заполненные картами, военными хрониками, архивами и закрытыми папками с личными делами преподавателей и учеников. Узкие окна пропускали мало света, и даже днем в помещении стоял полумрак, пахнущий старой бумагой, чернилами и влажным морским камнем.

Сам ректор сидел неподвижно, положив руки на подлокотники кресла, и казался частью этой тяжелой, давящей комнаты. Седые волосы были коротко острижены, лицо – жесткое, обветренное, с глубокими складками у рта и тяжелым взглядом человека, способного оправдать любую жестокость словами о безопасности короны. На нем был темный застегнутый китель без знаков отличия и украшений. Плотная ткань лежала на широких плечах почти как броня.

Если появление профессора Уолла на пороге и удивило ректора, то виду он не подал. Лишь поднял глаза от разложенных на столе бумаг, задержал взгляд на бледном лице Гэвина, на полосе пластыря у виска и спокойно отложил лист бумаги в сторону.

– Профессор Уолл, – произнес он ровным голосом.

– Ректор Стратмор.

– Вы отсутствовали двое суток, профессор Уолл. Это грубейшее нарушение протокола безопасности.

Гэвин стоял прямо. Лицо его оставалось непроницаемым; аристократическая выдержка работала как щит, скрывая тошноту, слабость и дрожь в коленях.

– Я приношу извинения за доставленные неудобства, господин ректор. Обстоятельства оказались сильнее меня.

Стратмор некоторое время молча смотрел на него, затем коротко указал на кресло напротив.

– Сядьте, пока не упали.

Гэвин помедлил, но подчинился. Даже это короткое движение далось ему тяжелее, чем хотелось бы показать.

– Что произошло?

– После новостей о падении долины Арен и вашего запрета покидать Обитель я долго не мог уснуть. Выпил немного вина, пытался работать, но в итоге поднялся в старую астрономическую башню, проветриться и собраться с мыслями. Шел дождь. На спуске нога соскользнула на мокром камне. Дальше почти ничего не помню. Очнулся только вчера вечером в одной из внутренних галерей башни с разбитой головой и, вероятно, сотрясением. Из-за слабости едва добрался до своих комнат.

Ректор смотрел на него неподвижно.

– После вина подниматься на башню в такую погоду… – произнес он наконец.

– Именно так.

– Вы слишком умны для такой глупости, профессор.

Гэвин не отвел взгляда. Возможно, в другое утро он и сам сказал бы то же самое: сухо, спокойно, с холодной рассудительностью человека, не вовлеченного в чужое несчастье. Но когда твой дом захвачен, а семья находится в руках врага, когда ты даже не знаешь, живы ли они еще, благоразумие перестает быть надежной опорой. Мысли больше не подчиняются привычной логике. Ты начинаешь хвататься за любую возможность, искать любой, даже самый призрачный шанс что-то исправить.

И сейчас таким шансом была ложь.

– Вы правы, в ту ночь я не был особенно рассудителен, – произнес он ровно.

– Идите в Крыло Лекарей. Сегодня я освобождаю вас от лекций.

– Как скажете.

– И еще, профессор.

Гэвин поднял взгляд.

– Если вы снова решите искать одиночества в старой башне, будьте добры заранее оставить на моем столе прошение об увольнении.

На губах Гэвина мелькнуло что-то похожее на усталую усмешку.

– Я это учту.

Стратмор несколько секунд изучал его лицо, и Гэвин понял: ректор поверил лишь настолько, насколько счел нужным. Но сейчас у него были дела важнее, чем вытаскивать из профессора остатки правды.

– Заключение лекаря должно быть у меня на столе до полудня. Свободны.

И только выйдя в коридор, Гэвин понял: теперь ее тайна принадлежала им обоим.

Глава 16: Маленькая хвойная игла

Я лежала на боку, уткнувшись лицом в подушку, и пыталась не закрывать глаза. Я сказала себе, что полежу так всего несколько секунд и поднимусь. А потом провалилась в сон – без вязкой темноты и привычного ощущения перехода.

Разбудил меня голос Ливии. Судя по раздражению в ее тоне и тому, как настойчиво она трясла меня за плечо, будила она меня уже не первую минуту. С трудом разлепив веки, я приподняла голову и посмотрела на нее.

Ливия сидела на краю моей кровати, все еще придерживая меня, словно опасалась, что стоит ей отпустить руку и я снова отключусь прямо у нее на глазах. Она уже успела собраться. Волосы были убраны назад и закреплены на затылке темными шпильками. Воротник платья застегнут до самого горла, ткань на плечах лежала ровно, без единой складки.

– Скоро начало службы, – холодно произнесла она.

– Встаю, – пробормотала я и осталась лежать на месте.

Ливия покачала головой.

– У тебя вид как после лихорадки. Живо приводи себя в порядок, если не хочешь, чтобы наставницы поняли, чем ты занималась ночью.

Угроза подействовала.

Я резко втянула воздух и заставила себя сесть.

Убедившись, что я наконец проснулась, Ливия убрала руку, поднялась и пересела к своему столу. Взяв небольшую пуховку, она привычными движениями начала наносить на лицо тонкий слой пудры, одновременно наблюдая за мной через зеркало с раздражением человека, уже готового к службе, но вынужденного тратить последние минуты на соседку, неспособную даже проснуться без посторонней помощи.

Я подошла к шкафу, достала чистое платье и направилась в купальню.

В купальне было душно и шумно. Сквозь густой пар мелькали мокрые плечи, слышался плеск воды и резкий стук деревянных ковшиков о камень. Это был самый людный утренний час, когда девушки из благородных семей занимали лучшие места у жаровен, перешептываясь о войне и свежих слухах, а остальные просто спешили смыть остатки сна.

Оставив одежду на скамье, я набрала в таз горячей воды, прошла вдоль стены и незаметно заняла свободное место в дальнем ряду. Затем принялась разматывать бинты. Ткань прилипла к ладоням и отходила с трудом. Я понемногу размачивала ее водой и осторожно снимала слой за слоем. Кожа под бинтами была воспаленной и отзывалась болью на каждое неосторожное движение.

С трудом обхватив ковш, я зачерпнула горячую воду и вылила ее себе на плечи. Потом взяла из деревянной чаши у стены общий кусок мыла. Серое, с неровными краями, оно пахло щелоком, старым жиром и сухими травами, добавленными скорее по привычке, чем ради аромата. Аристократки обычно приносили свое – завернутое в ткань, с лавандой, розмарином или дорогими маслами. Я же пользовалась тем, что выдавали всем остальным.

Я намылила плечи, шею и руки до локтей. Потом медленно вылила на себя еще один ковш горячей воды. Пена ползла вниз мутными дорожками, собиралась у ног и уходила в сток вместе со следами ночи.

Я потянулась за следующим ковшом, но рука неожиданно замерла. На короткое мгновение вместе с жаром купальни память вдруг вернула совсем другое ощущение – холодный ночной воздух, запах металла и чужие руки, удерживающие меня так легко, будто я действительно ничего не весила. Тогда у меня не осталось сил даже спорить. Я помнила только ровный шаг чужака по лестнице, тепло его рук и горячую тяжесть груди под моей щекой. После лесного холода его тело казалось почти обжигающим.

Я резко открыла глаза. Только этого мне сейчас и не хватало. Профессор Уолл едва держался на ногах, его семья все еще оставалась в руках неназванных, а я стояла в купальне и вспоминала жар его тела под щекой. От одной этой мысли стало так стыдно, что я схватила полотенце и принялась быстро стирать капли воды с кожи. После натянула чистое платье и почти бегом направилась в келью.