– Вы совершаете ошибку, – произнес он наконец. – Я должен вас остановить, пока не стало слишком поздно.

– Боюсь, вам это уже не по силам, профессор Уолл, – тихо ответила я и только после этого поняла, что должна сказать кое-что еще. Жар мгновенно поднялся к лицу.

– У меня будет… еще одна просьба.

Его брови едва заметно сдвинулись.

– Мирена?

– Спите в одежде, – выпалила я и тут же поняла, что из всех возможных просьб эта прозвучала самой чудовищно неуместной. – То есть… пожалуйста. Не исключено, что мне придется приводить ваших близких сюда, к вам в кабинет. Посреди ночи.

Я отвела взгляд, чувствуя, как начинает гореть даже шея.

– Мирена, я… – начал он, но договорить не успел.

Разрезая предутреннюю тишину, над Обителью прозвучал первый удар колокола. Звук оказался таким тяжелым и мощным, что меня мгновенно выдернуло обратно в келью.

Я открыла глаза и судорожно втянула воздух, не сразу понимая, почему так трудно дышать. Ощущение было таким, будто меня не просто вытащили из воды, а еще и оглушили чем-то тяжелым по голове. Меня мутило. Потолок нашей кельи плыл перед глазами, распадаясь на серые и черные пятна. В ушах стоял гул, а сердце колотилось где-то в горле.

Надо мной склонилось чье-то лицо.

Ливия.

Она что-то говорила, быстро шевеля губами, но я слышала только гул собственного пульса.

– …рена! Ты… слышишь? – наконец прорвался сквозь ватный шум ее голос. – Ты меня слышишь?

Я попыталась кивнуть, но веки сами собой сомкнулись.

Ливия схватила меня за плечо и легонько тряхнула, возвращая в реальность.

– Сколько пальцев? Мирена, смотри на меня! Сколько пальцев на руке?

Она выставила перед моим лицом ладонь.

– Четыре, – прохрипела я.

– Профессора удалось спасти? – спросила она уже тише.

– Да. Он в Обители.

Ливия на мгновение прикрыла глаза. Ее плечи медленно опустились, словно напряжение, державшее ее последние сутки, наконец отпустило.

– Значит, теперь все вернется на круги своя, – сказала она, выпрямляясь. – Я снова буду спать по ночам, писать свои доклады и постепенно забуду весь этот ужас, как дурной сон.

Последние слова долетели до меня уже от двери.

Келья погрузилась в тишину.

Я перевернулась на бок и уткнулась лицом в подушку. Я бы тоже хотела снова спать по ночам, писать скучные прогнозы погоды в сонник и забыть этого чужака… как страшный сон.

Глава 15: Общая тайна

Гэвин

К началу утренней службы профессор Уолл уже выглядел почти безупречно. Он успел умыться, сменить испачканную кровью рубашку, привести волосы в порядок, промыть рану у виска и заклеить ее полосой лекарского пластыря. На нем снова был темный сюртук, застегнутый до горла. Со стороны могло показаться, что он просто провел ночь без сна и теперь выглядит немного уставшим и подавленным.

Только руки выдавали правду. Пальцы дрожали всякий раз, когда он поднимал стакан.

Он должен был спуститься в Крыло Лекарей. Должен был позволить дежурной сестре осмотреть раны, дать телу сон и покой. Должен был сделать хотя бы одну разумную вещь за это утро. Вместо этого он сидел в кресле у погасшего камина, с недопитым стаканом воды в руке, и смотрел на место на ковре, где еще совсем недавно сидела Мирена.

Гэвин закрыл глаза. В памяти все еще стоял тот момент в галерее.

Они шли тихо. Он чувствовал дистанцию между ними – ту самую грань, которую они не смели переступить даже в пространстве сна. Он был уверен в себе. Много лет изучал боевые искусства и находился в своем доме.

Но нападавший возник будто из ниоткуда.

Гэвин успел только начать разворот, когда увидел, как чужая рука зажимает Мирене рот. Она не успела даже вскрикнуть. Ее просто выдернуло из этого мира – так быстро, что в первое мгновение ему показалось, будто сама смерть схватила девушку и уже не отпустит.

А потом последовал удар. Профессиональный. Точный. Пол ударил его в лицо раньше, чем он успел выставить руки. Он помнил темноту, вкус крови на губах, скрип веревок, впивающихся в запястья. И бесконечные часы ожидания, когда аристократическая выдержка начала сдавать, уступая место простому животному страху – за себя, за близких, которые могли лежать связанными где-то в этом доме.

Гэвин открыл глаза и посмотрел на стакан с водой. Медленно поднял его к губам и сделал глоток. Вода казалась слишком холодной, слишком тяжелой. Желудок болезненно сжался, но он все равно заставил себя проглотить. Тело требовало пить, но отказывалось принимать даже это.

Перед внутренним взором снова возникло ее лицо.

Слишком бледное. Слишком упрямое. Волосы выбились из косы, губы почти потеряли цвет, бинты на руках были грязными и насквозь пропитались кровью. Она испытывала боль, которую пыталась скрыть от него так же, как много лет скрывала свой дар от всей Обители.

Мирена…

Она всегда была для него лишь строчкой в списке учеников – тихая, бледная тень, скользящая вдоль стен Ильвара. Он знал, что она учится хорошо: ее ответы всегда были верными, доклады – аккуратными, выводы – точными, но во всем этом не было ни дерзости, ни живого любопытства, ни желания быть услышанной. Она говорила так, словно заранее просила прощения за собственный голос, редко поднимала глаза и каждый раз будто ждала, что ее поправят, осадят или накажут. За все эти годы Гэвин, к собственному стыду, так ни разу и не всмотрелся по-настоящему в черты ее лица. Он помнил скорее опущенную голову, искусанные губы и тонкие пальцы над сонником.

Порой ему казалось, что надпись на обложке ее сонника способна привлечь куда больше внимания, чем сама девушка.

Как он мог быть настолько слеп?

Этой ночью перед ним стояла совсем другая Мирена – бледная до синевы, измученная, но в ее взгляде больше не было ни просьбы о прощении, ни привычного страха быть замеченной. Она смотрела на него открыто, упрямо, почти жестко, и в этой хрупкой девушке вдруг оказалось столько несгибаемой решимости, что Гэвину стало не по себе.

Она не просто спасла ему жизнь. Она переломила его гордость, даже не заметив этого.

Его с детства учили, что долг – это нечто, облеченное в форму приказа, титула или клятвы. Мирена же превратила долг в нечто пугающе личное. Она вернулась в долину Арен не из-за присяги Дому Семи Обетов. Она вернулась туда ради него.

И это знание жгло сильнее, чем рана на виске. Чем рана на спине.

А потом стояла посреди его кабинета, едва держась на ногах, и уверяла его, что сможет вывести его родителей так же, как вывела его. И самым пугающим было то, что он подчинился этой решимости почти сразу. На короткое, постыдное мгновение Гэвин действительно поверил ей. Позволил себе представить, что у нее получится. Что его семья – люди, которых он уже почти заставил себя мысленно похоронить, – снова окажется в безопасности.

И эту надежду ему дала не армия Морвена, не Дом Семи Обетов и не древние клятвы с громкими титулами, а тихая ученица, которую он столько лет почти не замечал.

Гэвин почувствовал, как к горлу подступает странная смесь благодарности и тревоги.

Эта девочка…

Нет.

Он резко выдохнул и медленно провел ладонью по лицу.

– Не девочка, – тихо произнес он в пустой комнате, и собственный голос показался ему чужим.

Гэвин опустил взгляд на стакан, понимая, что больше не сможет смотреть на нее как прежде. Не сможет просто вызывать к доске, задавать вопросы и ставить оценки. Между ними теперь пролегла невидимая нить, сотканная из унижения, пережитого им в плену, и ее невероятного мужества. Из его нежелания останавливать ее и ее холодной решимости сделать все, чтобы спасти его семью.

– Что же ты делаешь со мной, Мирена… – выдохнул он.

Над Обителью зазвонил колокол, возвещая о начале занятий.

Обычное утро.

Чудовищно обычное.

Он должен был сейчас пойти к ректору. Должен был рассказать все: о нападении, о неназванных, о Мирене, о ее даре.