Начали с мечей. Шед не уступал ему ни шага и не пытался облегчить задачу. Именно поэтому Мархус пришел к нему. Шед был физически сильнее, выносливее и опытнее; там, где другого уже пришлось бы поднимать с пола, он лишь менял стойку и ждал следующего удара. Они рубились до тех пор, пока тяжелые мечи не начали выскальзывать из мокрых ладоней, а потом молча сменили их на короткие клинки.

Кровь была повсюду: на руках, на груди, на камне под ногами. Мархусу было плевать. Мирена опять ушла. Она опять была неизвестно где, а он ничего не мог с этим сделать. Вернее, не так. Не имел права что-либо с этим делать. Поэтому бил Шеда. Снова и снова, вкладывая в каждый удар все то, что уже четыре недели не позволял себе принести к ее двери.

Шед понимал и это. Не пытался его успокаивать, не нес никакой мудрой херни и уж тем более не предлагал поговорить. Просто не давал Мархусу остановиться. Отбивал удары, уходил и тут же возвращался, заставляя защищаться и отступать.

Стоило Мархусу позволить ярости взять верх – Шед тут же наказывал его за ошибку. Стоило замедлиться – начинал давить сильнее. Он делал ровно то, что было нужно: методично выматывал его. И Мархус с каждым часом ненавидел его за это все сильнее.

Постепенно тело начало сдавать. Руки налились тяжестью, дыхание сбилось, ноги все хуже слушались. Уничтожить Шеда по-прежнему хотелось, но руками его уже было не взять, а пустить силу против побратима не позволила бы кровь. Очередной удар выбил клинок из пальцев. Мархус не стал его поднимать – только согнулся и уперся предплечьями в колени.

Все. Наконец-то тело заткнулось.

Мирена вернулась. Живая.

Осталась усталость, до хрена порезов и неприятная ясность: он по-прежнему хотел Мирену так, что это уже мешало ему нормально существовать, и временами почти ненавидел ее – за закрытую дверь, за ночные исчезновения, за то, как легко она обходилась без него.

– Можешь возвращаться к своей демонице, – бросил он Шеду и направился к воде.

Шед только хмыкнул и ушел обратно к Лилле.

Мархус смыл с себя кровь, натянул чистую одежду и снова закрыл глаза повязкой. Снять ее следовало уже давно, но повязка давала слишком много приятных преимуществ: Мирена сама брала его за руку, когда хотела куда-то отвести, подавала нужные вещи, садилась ближе за едой и выбирала для него самые вкусные кусочки, поднося прямо к губам. Мархус предпочитал не выяснять, что останется от всей этой заботы, когда Мирена узнает, что он давно прекрасно видит.

Еще не дойдя до своей пещеры, он услышал проклятое:

Шурх…

Он остановился, запрокинул голову и мысленно проклял весь Круг вместе с ненавистной связью, которая почему-то умела усиливать его влечение до состояния, близкого к помешательству, но совершенно не мешала Мирене спокойно читать.

Шурх…

Мархус медленно втянул воздух через нос и… замер.

Мирена была на его ложе. А вместе с ее запахом в воздухе отчетливо чувствовались масла Золотой цитадели, которыми там натирали кожу после купален. Значит, уходила к жрицам. Но сейчас эта мысль почему-то даже не успела разозлить. Мирена лежала на его постели, и слуха, запаха, Круга вдруг оказалось недостаточно. Хотелось сорвать повязку, увидеть ее своими глазами и убедиться, что он окончательно не свихнулся.

Шурх…

Стояк, успевший появиться ровно в тот момент, когда до него дошло, где она находится, сдох почти мгновенно.

Заебись.

Она что… пришла читать на его ложе?

Мархус прошел внутрь, сел рядом и протянул руку. Ладонь легла на ее бедро – и он едва не застонал уже от одного прикосновения. Под пальцами оказалась тонкая, прохладная ткань, которую он сразу узнал. Невесомая, скользкая, она почти не ощущалась на коже. Воображение тут же дорисовало Мирену в белом, с открытыми плечами, плотно очерченной талией и высоким разрезом, обнажавшим бедро под его ладонью. Мархус прикрыл глаза под повязкой и возненавидел собственное воображение.

А потом почувствовал, как Мирена задержала дыхание.

Он тут же на ощупь нашел край ткани и стянул его ниже, прикрывая бедро.

– У тебя бедро открылось, – сообщил он. – Я все исправил.

Несколько секунд Мирена молчала, а потом тихо рассмеялась.

И этим смехом снесла остатки его выдержки.

Мархус наклонился, откинул белую ткань обратно и коснулся губами внешней стороны бедра. Медленно провел языком по коже, услышал, как оборвался ее вдох, и чуть прикусил. К запаху Мирены и масел Цитадели примешался явственный запах ее возбуждения. Его тело мгновенно вспомнило все, чего ему не давали последние недели. Мархус втянул воздух, уже собираясь сорвать с себя штаны и наконец завершить этот затянувшийся эксперимент с человеческой свободой, когда Мирена заговорила.

– Я тут подумала… может, мы зря тогда… Ну… занимались этим. Ты ведь до сих пор не восстановил зрение. А мы почти сразу…

Мархус медленно выпрямился.

– Я решила, что, возможно, тебе сначала надо полностью восстановиться, а уже потом мы можем…

– Я полностью здоров. И можем мы уже сейчас.

Она замолчала.

Мархус тоже.

В тишине Мархус отчетливо услышал ее усмешку. Вот теперь он окончательно перестал понимать, что происходит.

Он провел ладонью выше по ее ноге, скользнул под тонкую белую ткань и почти сразу получил последнее доказательство: все эти четыре недели они занимались совершенно бессмысленной хуйней. Мирена была настолько мокрой, что Мархус на мгновение застыл, а потом очень медленно провел пальцами еще раз.

– Мирена… ты издеваешься надо мной?

– Я тебе не верю, – выдохнула она, глотая стон, когда его палец скользнул чуть глубже.

– Тогда испытай меня.

– Хорошо, – ответила она после короткой паузы.

Мирена поднялась с ложа, и почти сразу пространство вокруг них дрогнуло. Мархус почувствовал знакомое движение перехода и позволил утащить себя следом. Под ногами исчез камень Иркалла, вместе с ним пропали запахи, привычное движение воздуха и почти все остальные ориентиры. Осталась тускло освещенная пустота пространства сна, где зрение было единственным, на что он мог сейчас положиться.

– У меня в руке семь пуговиц, – сказала Мирена, отойдя на несколько шагов. – Если ты действительно восстановился, докажи. Поймаешь все семь – и мы продолжим с того места, на котором остановились.

Вот теперь это становилось интересно.

Первая пуговица полетела почти сразу, едва он отбросил повязку. Мархус перехватил ее в воздухе, следом поймал вторую, брошенную левее. Мирена меняла высоту и направление, и вскоре первые четыре пуговицы уже лежали в его ладони. А потом она без предупреждения подбросила оставшиеся три разом. Они разошлись веером, и Мархусу пришлось резко податься вперед: одну он поймал почти у самого лица, вторую перехватил ниже, а третью успел подхватить у колена прежде, чем та исчезла в темноте. Через мгновение все семь были у него.

– Я выполнил твое условие, – сказал Мархус, разжимая ладонь.

Мирена улыбнулась, прикусив губу.

И вот тогда Мархус наконец рассмотрел ее по-настоящему.

Воображение, как оказалось, сильно не дотягивало. Белое платье почти не скрывало плечи, мягко облегало грудь и талию, а разрез открывал бедро гораздо выше того места, которое он недавно так заботливо прикрыл. Темные волосы особенно резко выделялись на белом, кожа казалась еще светлее, и Мархус совершенно отчетливо понял, что условие «мы продолжим с того места, на котором остановились» Мирена выбрала крайне неосмотрительно.

Она, похоже, прочитала это по его лицу. Уголок губ дрогнул, затем Мирена раскинула руки в стороны.

– Мне самой раздеться?

Эти три слова добили его окончательно.

В следующий миг он уже был рядом. Притянул Мирену за талию, сдернул платье с плеч, подхватил под бедра и вошел одним движением. Ее ноги тут же сомкнулись у него за спиной. Мархус целовал ее, кусал, сжимал грудь, проходил губами по шее и снова возвращался к ее рту, потому что каждый вырванный из нее звук только сильнее его распалял. Мирена впивалась ногтями ему в спину и крепче обхватывала ногами, когда он ускорялся.