Магистр Керроу шагнул ко мне вплотную и посмотрел прямо в глаза.

– Не сопротивляйтесь, воспитанница, – ровно проговорил он. – Если позволите мне войти, боли почти не почувствуете.

Боль?.. Уж как-нибудь переживу.

Я закрыла глаза и, чтобы не дать ему добраться до моих мыслей, стала напевать дурацкую детскую страшилку. Я не знала, насколько это поможет, но ничего другого мне не оставалось.

В темной башне дремлет жук,

у него шесть длинных рук.

Первой он зажмет твой рот,

второй в башню унесет.

Третьей руки он скует,

а четвертой кровь сольет.

Пятой сердце вырвет вон,

а шестой проглотит стон.

Веки быстро закрывай,

до рассвета не вставай.

Кто не спит и все глядит,

того жук не пощадит.

Песенка закончилась, а боль так и не пришла. Я осторожно приоткрыла один глаз.

Лицо Керроу напряглось, на лбу выступил пот. В следующее мгновение магистра резко качнуло. Дорн шагнул вперед, собираясь его подхватить, но не успел: колени Керроу подогнулись, и он тяжело рухнул на каменные плиты.

– Гиен… – с тревогой произнес Дорн.

– Это невозможно, – выдавил Керроу, морщась от каждого слова. – Защита не может существовать отдельно от воли того, кого она оберегает.

Вокруг стало так тихо, что я отчетливо услышала его неровное дыхание. Дорн склонился над магистром и протянул ему платок.

Керроу растерянно коснулся лица и только тогда заметил кровь на пальцах. Он молча взял у Дорна платок, прижал к носу и несколько раз глубоко вдохнул ртом, пытаясь взять себя в руки. Дорн помог ему подняться.

– Гиен, надеюсь, вы объясните, что произошло?

Теперь все взгляды были обращены на магистра Крыла Хранителей.

– За всю свою жизнь я не сталкивался ни с чем подобным, – произнес Керроу, все еще прижимая платок к носу. – Ментальные щиты могут различаться по устройству, но все они подчиняются одному закону: защита существует до тех пор, пока ее удерживает воля носителя. А волю можно ослабить, подавить или сломать. Здесь же до нее невозможно добраться: защитный контур заслоняет ее сознание. Даже не так… Он не просто заслоняет ее сознание…

Керроу перевел взгляд на меня, и в его лице впервые проступила тревога.

– Он отражает вторжение, словно зеркало, возвращающее направленную в него силу. Чем осторожнее касание, тем слабее отклик. Но стоит усилить давление или попытаться вскрыть контур, как весь импульс возвращается в сознание Хранителя. Я получил ровно тот удар, который намеревался нанести по ее защите.

За спинами магистров прокатился глухой шепот. Кто-то недоверчиво переспросил Керроу, другой заметил, что подобной защиты нет даже у магистров. Дорн молчал и смотрел прямо на меня сквозь линзы очков. А я стояла, едва дыша.

– Откуда у тебя такая защита, Мирена?

Я осторожно пожала плечами, стараясь, чтобы это выглядело скорее растерянностью, чем нежеланием отвечать.

– Такая защита могла возникнуть из-за пробуждения ее дара? – спросил Дорн у Керроу.

Керроу отнял от лица окровавленный платок и посмотрел на меня так, словно надеялся прочесть ответ на моем лице.

– Не могу сказать. Для начала необходимо установить природу контура, источник его силы и пределы его возможностей.

Керроу перевел взгляд на Дорна.

– Магистр, я прошу временно передать вашу воспитанницу Крылу Хранителей для исследований. Разумеется, под вашим наблюдением.

Лицо Дорна заметно помрачнело.

– Для начала необходимо поставить господина Стратмора в известность, – отрезал он. – Мирена принадлежит Крылу Сновидцев, и распоряжаться ею без решения ректора я вам не позволю.

– В таком случае предлагаю продолжить этот разговор в кабинете ректора, – не отступал магистр Крыла Хранителей.

Я стояла, не смея пошевелиться, и жадно ловила каждое слово. Вдохнула лишь тогда, когда под ребрами начало жечь от нехватки воздуха.

Арклей подтолкнул меня в спину, вынуждая двинуться вслед за магистрами. Меня повели в кабинет ректора – решать, как далеко им позволено зайти в своих «исследованиях». Я повернула голову ровно настолько, чтобы Ивен увидел мой взгляд.

Знала бы я, что ты такая скотина, с удовольствием закопала бы ночью тебя вместо профессора Уолла.

– Если они меня уничтожат, клянусь, я стану твоим личным кошмаром. Я буду приходить к тебе каждую ночь, пока ты не сойдешь с ума.

Арклей ничего не ответил. Лишь стиснул челюсти и, не глядя на меня, повел дальше по коридору.

В кабинете ректора спор продолжился, только зрителей стало меньше. Остались Дорн, Керроу, господин Стратмор и я. Магистры упрямо отстаивали каждый свое. Керроу с почти болезненной настойчивостью доказывал, что необходимо проверить, сохранится ли защита во сне или при потере сознания. Дорн возражал: магистр уже испытал ее действие на себе, а подвергать воспитанницу новым опытам жестоко, особенно если после пробуждения дара меня все равно обязаны передать в Замок Трех Печатей. Я стояла между ними, не зная, как реагировать. Обитель была моим домом. Единственным домом. А теперь я чувствовала себя живым товаром, который делят между собой. Ректор молча слушал, пока наконец не поймал мой взгляд.

– А вы что думаете по этому поводу, Мирена?

Я поспешно замотала головой.

– Я задал вам вопрос, Мирена. Отвечайте.

– Мне страшно, – выдохнула я после короткой паузы. – И я хочу есть.

Стратмор несколько секунд смотрел на меня, затем понимающе кивнул.

– Протокол существует не для того, чтобы каждый магистр толковал его в свою пользу. Никаких дополнительных испытаний не будет. Есть установленный порядок, и мы будем ему следовать. До передачи в Замок Трех Печатей любые контакты с воспитанниками запрещены, поэтому в трапезную вы не пойдете. Завтрак вам принесут.

– Я могу подняться в келью за шаром? – осторожно спросила я.

– Нет. Ничего из кельи брать нельзя. До прибытия машины вы будете изолированы.

– Можно мне… помолиться?

– Нужно, – ответил Дорн раньше ректора.

Стратмор возражать не стал.

– Магистр Дорн, не оставляйте ее одну и не позволяйте ей уснуть. До прибытия сопровождения она должна все время оставаться в сознании.

Мы с Дорном вышли, а Керроу остался в кабинете. Понизив голос, но ничуть не сбавив напора, он продолжил убеждать ректора в необходимости своих экспериментов.

До Зала Семи Огней я шла молча. Дорн держался рядом. Он заговорил тихо, почти по-отечески:

– Мирена, поговори со мной. Помоги мне тебя защитить. Когда появилась эта защита? Она связана с пробуждением твоего дара?

Я слышала каждое слово, но не отвечала. Просто шла рядом с ним и смотрела под ноги. Каменные плиты сменяли одна другую, и этот ровный, бесконечный ритм шагов хоть немного приглушал то, что разрывало меня изнутри.

Мне было страшно и так одиноко, что хотелось просто сесть на пол и выть, пока не останется ни слез, ни голоса. Но я понимала: никакие слезы, оправдания и мольбы уже не повернут время вспять. Оставалось только идти.

Шаг. Еще шаг. Еще.

Я вошла в Зал Семи Огней и опустилась на холодный камень перед изваянием Зарницы. Вскоре принесли завтрак – пирожок с творогом и стакан успевшего остыть чая.

Дорн посмотрел на меня с тихой грустью.

– Мне жаль, что все произошло именно так, Мирена.

– Магистр Дорн… – начала я, с трудом разжав пересохшие губы. – Скажите, хоть кто-нибудь из одаренных, переданных в Замок Трех Печатей, вернулся?

Его взгляд на мгновение скользнул в сторону.

– Я узнаю, когда прибудет сопровождение, и прослежу, чтобы с тобой обращались должным образом.

Я ничего не сказала и продолжала смотреть на статую Зарницы. Через несколько мгновений шаги Дорна стихли за дверью. Вместо него остались двое наставников. Они сели позади меня. Я сложила ладони в молитвенном жесте и закрыла глаза.

Я не прошу прощения, Зарница. И не прошу меня оправдывать. Я знаю, что заслужила все, что теперь со мной происходит. Я лгала, помогала врагам, приложила руку к разрушению башни, а этой ночью собственными руками засыпала землей тело Гэвина и спрятала его могилу под хвоей. Каждый шаг я сделала сама и не стану утверждать, будто у меня не было выбора. Но мне так хочется, чтобы хотя бы ты знала: я никогда не совершала зло только ради самого зла. Я не мечтала разрушать. Каждый раз я пыталась спасти хотя бы одного человека. Хотела уберечь тех, кто был мне дорог. Хотела, чтобы стало лучше. А потом оглядывалась и видела, что за моей спиной осталось еще больше мертвых. Я не знаю, почему все, к чему я прикасаюсь с надеждой, оборачивается бедой. Не знаю, в какой момент желание спасти стало приносить столько смерти.