Именно в этот критический момент Святослав Бурелом отдал приказ:
— Корнями держим землю! Дружина, щиты! Следопыты — за деревья, бить наёмников в сочленения лат!
Залесский полк занял глухую оборону на опушке прибрежной дубравы, превратив вековые деревья в подобие живой засечной черты.
Следопыты Залесья, укрывшись в густых ветках и за поваленными дубами, открыли шквальный огонь из длинных луков. Их стрелы, окроплённые заговорами волхвов, находили щели в забралах готских ландскнехтов.
Молодой Огнеяр лично возглавил контратаку Старшей Дружины, когда готские пикинёры попытались обойти дубраву. Своей тяжёлой булавой он насмерть смял троих кафийских арбалетчиков и прикрыл отход раненых червонных бояр через реку.
Маркус вон Шток, увидев, что его полки несут неоправданные потери на опушке леса, а порох в бомбардах на исходе, не решился гнать наёмников в чащу. Он приказал трубить отбой.
Благодаря стойкости Буреломов, около 3 000 выживших славян смогли уйти через Червонные броды под прикрытием залесского щита. Залесский полк потерял около 600 человек, но спас Гардарику от полного истребления её воинской элиты. Именно после этой битвы Святослав Бурелом вернулся в Китеж-Град седым, а его сын Духобор и оруженосец Огнеяр на всю жизнь запомнили, что с Готией нельзя воевать по старым правилам.
Через месяц дошла только эта новость о разгроме сил славян до столичного Кенугарда.
Зной стоял невыносимый. Воздух над могучим, широким Данапром-Славутичем дрожал от жары, но в просторной палате из белого камня, где заседала Кенугардская Рада, было душно от висевшего в воздухе напряжения.
На Великом Столе, укутанном в медвежьи шкуры и расшитом багряным шёлком антов, сидел молодой, двадцатипятилетний Вождь Гостомысл. Он был красив, крепок телом, с горящими, полными гордыни глазами и короткой тёмно-русой бородой. На его голове покоился окованный золотом шлем-венец основателя империи — великого Антея. В те годы Гостомысл ещё не ведал безумия. Он верил, что железной рукой сможет удержать лоскутное одеяло уделов, и свято чтил старых богов: Перуна, Велеса и Святовита.
Тяжёлые кованые двери палаты с грохотом распахнулись. В зал, тяжело дыша, вошёл израненный, пыльный воевода-гридень в разорванной червонной кольчуге. Это был один из немногих выживших в резне у Лозницы. Он упал на одно колено перед Столом, уронив голову.
— Великий Вождь... — хрипло выдохнул гридень, и его голос дрожал от ужаса и стыда. — Принёс я чёрную весть из южного порубежья. Месяц назад... четырнадцатого червеня... пало войско Червонного княжества. Князь Всеслав Храбрый — мёртв. Одиннадцать тысяч наших братьев полегли в ковыле или захлебнулись кровью в болотах Лозницы. Червонного войска более нет.
По палате Рады пронёсся громоподобный, испуганный ропот бояр и старых воевод. Гостомысл резко поднялся со Стола. Его пальцы так крепко сжали рукоять фамильного антского меча, что затрещали кожаные перчатки.
— Что ты несёшь, пёс?! — взревел молодой Вождь, и его зычный голос заставил задрожать пламя факелов. — Всеслав вёл шестнадцать тысяч лучших витязей Гардарики! За ними стояла ярость Перуна и тяжёлые щиты! Как кучка прибрежных торговцев и кафийских менял могла уничтожить целое княжество?! Вас разбили скифы?! Андрофаги?! Говори!
Гридень поднял бледное, иссечённое шрамами лицо, и в его глазах стояли слёзы:
— Не кочевники то были, владыка... Капитан-Генерал Готии привёл железные полки наёмников. Они не знают чести, они не выходят на честный бой на мечах! Их бомбарды изрыгали чёрное пламя и грохот, от которого земля ходила ходуном и с ума сходили кони. Их стрелки укрылись за стеной из ростовых щитов и засыпали нас стальными болтами, пробивавшими богатырские доспехи насквозь.
Воевода тяжело сглотнул кровь и продолжил:
— А когда Всеслав бросил гридней в прорыв — с флангов налетели их чёрные всадники, рейтары. Они расстреляли нашу элиту в упор из ручных громовых пистолей, шеренга за шеренгой, не подпуская к себе на расстояние удара... Ландскнехты Готии довершили резню пятиметровыми пиками. Нас предали погибели порох и железо Юга. Кафия теперь требует, чтобы Червонное княжество платило им кабальную дань золотом!
Гостомысл медленно опустился обратно на Стол. Его лицо побледнело от ярости и бессилия. Он перевёл взгляд на сидевших в Раде кенугардских бояр, которые уже начали испуганно шептаться об огромных долгах Кенугарда перед банками Кафии.
Именно в тот душный день 50 года ОВТ в разуме молодого Вождя Гостомысла зародилась первая глубокая трещина. Он понял, что древний мир его предков-антов, державших власть лишь мечом, луком и заговорами волхвов, столкнулся с безжалостным, технологичным и сытым чудовищем пороха и золота.
— Порох... — тихо, со зловещим прищуром произнёс Гостомысл, глядя куда-то сквозь стены палаты. — Значит, Юг выбирает золото вместо чести предков. Ну что ж... Земля Антов запомнит этот день. Призовите ко мне верховных волхвов! Если сталь и стрелы бессильны против их аркебуз — мы заставим саму землю и древних богов подняться против Кафии!
Пока в стольном Кенугарде молодой Вождь Гостомысл исходил яростью у берегов Данапра-Славутича, на самом юге полуострова Таврика, в портовой Кафии гремела безумная, сытая и хмельная победная ночь.
На побережье Червонного моря праздновали сокрушительный разгром Червонного княжества.
Главный пир давали в купеческом Палаццо Совета Банкиров. Его огромная терраса из белого тёсаного известняка нависала прямо над морским прибоем, в котором отражались тысячи огней иллюминации. В воздухе пахло солёным бризом, дорогими заморскими благовониями, жареным на вертелах ягнячьим мясом со специями и пороховой гарью — в честь победы готские канониры то и дело палили в ночное небо из украшенных литьём бронзовых пушек.
За длинными столами, уставленными серебряной и тончайшей стеклянной посудой, сидели те, чьи деньги и технологии на самом деле переломили хребет славянской дружине.
В центре пиршественной залы на возвышении, в резном кресле из чёрного дерева восседал фактический правитель республики — Дож и глава Совета Банкиров, престарелый банкир Паоло ди Кавалли. Это был сухой, худощавый старец за семьдесят, с тонкими, коршуньими чертами бледного лица и холодными, расчётливыми глазами. Он не носил боевых доспехов. На нём был тяжёлый бархатный кафтан тёмно-бордового цвета с воротником из соболиного меха, а на груди покоилась массивная золотая цепь с печатью Кафии. Паоло лениво потягивал разбавленное пряное вино из хрустального кубка, наблюдая за весельем.
Справа от него, развалившись на шёлковых подушках, сидел виновник торжества — Капитан-Генерал Маркус вон Шток. Готский кондотьер из древнего скального рода, закованный в парадную позолоченную кирасу поверх шёлкового кафтана с пышными разрезами, уже изрядно захмелел. Его боевые шрамы на широком лице покраснели, он громко хохотал и хвастливо демонстрировал сидевшим рядом магнатам трофейный, окованный серебром меч погибшего князя Всеслава Храброго.
Чуть поодаль, в тени колоннады вели неспешную беседу двое влиятельнейших людей республики:
Глава Коллегии Геомантов Эразм Доросский — суровый гот в длинной тёмной мантии, чьи пальцы были унизаны перстнями со скрытыми рунами земли. Именно его ученики заговаривали ядра для бомбард и укрепляли стены Мангупа.
Консул по морской торговле Антонио Гримани — хитрый, лощёный вельможа, контролировавший все порты от Ольвии до Херсонеса.
Капитан-Генерал Маркус вон Шток с грохотом опустил кубок на стол и обратился к старому Дожу, кивнув на трофейный славянский меч:
— Клянусь Дланью Архитектора, светлейший Дож! Эти лесные витязи воюют так, словно на дворе ещё первый век от сотворения мира! Они идут стеной, орут свои языческие кличи и ждут, что мы сойдёмся с ними грудь в грудь, как в их замшелых былинах! Но когда мои аркебузиры дали первый залп, а рейтары начали крутить караколь — вся эта хвалёная славянская спесь осыпалась, как сухая листва! Они гибли сотнями, даже не добегая до наших пик!
