Это была высокая поэзия древних лет — те самые великие песни, написанные ещё во времена, когда более ста зим назад на эти земли прибыл легендарный вождь Антей из племени антов. Он железной волей и мудростью смог объединить враждующие племена и заложил первый камень в основание Великой Тартарии. Ольга перевернула хрупкую страницу, заворожённо шепча строфы о великих битвах, чести и небесных богах.
Современная поэзия 111 года ОВТ ей совсем не нравилась. Нынешние придворные поэты Кенугарда и Готии писали лишь слащавые, пустые стихи ради денег и восхваления погрязших в роскоши бояр и рыцарей. В них не было той дикой, первородной правды, которой дышали древние антские сказания.
Ольга провела тонкими пальцами по старинным рунам и тихо вздохнула:
— «...и восстал Антей, и сомкнулись щиты от моря до моря, и убоялась тьма лица его», — процитировала она вслух, глядя, как сквозь листву дуба пробиваются золотые лучи заходящего солнца. — Вот бы вернуть те времена. Тогда люди знали, за что проливают кровь.
Континент медленно погружался в вечерние сумерки, и никто из семьи Буреломов ещё не знал, что покой этого лета Огненного Рарога сочтён.
Поздним вечером, когда сумерки окончательно сгустились над Китеж-Градом, в княжеских покоях воцарилась тишина. Ярославна, уложив спать утомлённых дневными заботами детей, подошла к высокому резному окну детинца. За порогом терема раскинулся жуткий, неестественный пейзаж. Небосвод окрасился в зловещие багрово-чёрные тона. Диск великого солнца не просто заходил за горизонт — его медленно, словно чей-то невидимый хтонический рот, пожирала густая чернильная тень. Наступало редкое и страшное солнечное затмение.
Княгиня прижала ладонь к груди, чувствуя, как от этого зрелища леденеет кровь.
— О, Радомир мой! Тревожно мне... — выдохнула она, не в силах отвести взгляд от неба. — Смотри, какое солнце! Кроваво-тёмное! Затмение... Грядёт что-то страшное, истинно говорю.
Радомир, только что снявший тяжёлую боевую перевязь, тихо подошёл к жене со спины. Его сильные, тёплые руки легли ей на плечи, успокаивающе сжимая их. Он мягко привлёк Ярославну к себе и негромко произнёс:
— Ну чего ты, любимая? Обычное природное явление. Дьяк Федька ещё третьего дня говорил, что это... как его... небесные сферы сошлись по чертежам. Обычное звездочётство, ну, или небесная геометрия, как там у этих книжников в Мидгардии зовётся. Не кручинься, это просто тень на небесах, небось, скоро рассеется. Чего ты у меня испугалась?
Ярославна повернулась к мужу, всматриваясь в его спокойное, мужественное лицо, но морщинка тревоги на её лбу так и не разгладилась.
— Чует моё сердце, Радомир, ох, чует... — покачала она головой, прижимаясь к его груди. — Не к добру Рарог прячет свой лик в самый разгар своего лета. Что-то будет. Великая Тартария трещит по швам, и небеса первыми подают нам знак.
В то же самое время, в нескольких верстах от дубовых стен Китеж-Града, в непроглядной чаще векового залесского леса, атмосфера была далека от мирной.
На древнем, заросшем мхом капище собрались на тайное коло волхвы Залесья. Вокруг исполинских деревянных идолов, чьи лики были покрыты запёкшейся жертвенной кровью, полыхали огромные костры. Огонь бросал зловещие длинные тени на вековые деревья. Десятки старцев в длинных белых холщовых рубахах, подпоясанных верёвками, стояли, опустив головы под чернеющим небом.
В центр круга, опираясь на узловатый посох из оленьего рога, вышел верховный волхв — старец Берлогов. Его лицо, иссечённое глубокими морчинами, казалось каменным в неверном свете костров, а безумные, пронзительные глаза отражали последнее багровое сияние угасающего солнца.
Берлогов поднял посох к чернеющему небу и возгласил суровым, каркающим голосом, перекрывающим треск пламени:
— Рарог оскалил свой огненный клюв! Смотрите, братья, солнце потихоньку закрывает своё предвечное око!
Среди волхвов пронёсся глухой, испуганный ропот. Старец ударил посохом о землю, заставив всех умолкнуть.
— Грядёт оскал луны, богини Дивии! — зловеще продолжил Берлогов, и его голос сорвался на яростный шёпот. — Кровь прольётся на землю антов. Тьма идёт с юга и запада, а князья в теремах ослепли от своего горделивого покоя. Боги требуют жертв и стали, ибо мир, созданный великим Антеем, готов рухнуть в бездну!
Костры вспыхнули зелёным пламенем, а затмение окончательно поглотило остатки дневного света, погружая Залесье во тьму.
Ранним утром, едва первые лучи солнца разогнали остатки зловещей ночной тьмы, у ворот княжеского детинца затрубили кованые рога. В Китеж-Град прибыл необычный и важный гость в сопровождении внушительной, грозно звенящей железом дружины.
Это был крупный, грузный, склонный к полноте мужчина лет сорока пяти, с широким холёным лицом и аккуратно подстриженной по южной моде короткой бородой. Глашатаи, встав на крепостных стенах, зычными голосами оповестили Радомира и весь город:
— Дорогу! Дорогу великому князю Кенугардскому, члену Кенугардской Рады, ясному воеводе Даниле из священной династии Дира!
Именно предок Данилы, легендарный князь Дир, когда-то заложил первый камень в основание златоглавого Кенугарда. Гост прибыл во главе отборной кенугардской конницы, но не их вид заставил ахнуть местных жителей. Бок о бок со славянскими витязями ехали чужеземные рыцари, нанятые в далёких землях Запада. Они были одеты в вызывающе яркие кафтаны-камзолы с разрезами, на их головах красовались фетровые шляпы с пышными страусиными перьями, а на плечах они небрежно держали длинные, отливающие воронёной сталью аркебузы. Это были наёмники-ландскнехты из Мидгардии.
Когда дьяк Федька, запыхавшись и едва не путаясь в полах своего платья, вбежал в княжеские покои и доложил о прибытии гостей, Ярославна резко повернулась к мужу. Её лицо побледнело.
— И зачем пожаловал этот жулик? — в сердцах воскликнула она, крепко сжав ладони Радомира. — Радомир... свет мой, умоляю, будь аккуратен с ним! Слышишь, какие за окном крики? С ним пришли эти проклятые иноземные войска!
Радомир мягко улыбнулся, хотя в его глазах тоже мелькнула тень заботы.
Он ласково коснулся её щеки:
— Ну ты чего, Ярославна? Где твой боевой дух? Где отвага великого рода Клыков, что никогда не ведал страха перед гостями?
Княгиня горько вздохнула и прильнула к его плечу:
— Я так боюсь за наших детей, Радомир... Материнство притупило мою былую удаль. Раньше я бы сама взялась за меч, а сейчас сердце кровью обливается при виде этих заморских ружей.
Князь посерьёзнел, повернулся к дьяку и нахмурился:
— Федька, меня пугает другое. Почему Данило явился с таким конвоем, словно на войну? Неужели последний потомок великого Антея... умер? И эти иноземцы из Мидгардии в наших краях... Ладно. Ступай, Федька. Вели девкам накрыть богатый стол в трапезной, выкатите бочки старого мёда. Я скоро спущусь к Даниле.
Отойдя в свою тайную оружейную комнату, Радомир остался наедине со своими мыслями. Он снял со стены фамильный меч, задумчиво протирая лезвие шёлковой ветошью. Данило... Данило ведь был его старинным, верным другом. Они вместе ходили в пограничные походы на скифов, вместе делили последний глоток воды в безводной степи.
Но всё изменилось после того, как Данило три года прожил в столице Мидгардии — имперском блистательном городе Архангелионе, который сочетал в себе величие античности и мрачную готическую роскошь циклопической, массивной архитектуры: приземистые каменные дворцы, колоссальные колоннады и исполинские триумфальные арки казались воздвигнутыми руками древних титанов. Но поверх этого античного фундамента новые хозяева Мидгардии возвели мрачную, давящую готику. В грозовое небо устремлялись острые, словно иглы, шпили соборов, фасады зданий ощетинились уродливыми каменными химерами, а узкие, вечно затенённые улицы были зажаты между высокими крепостными стенами из чёрного сланца. Этот город дышал суровой силой и фанатичной верой. Чужбина сильно изменила кенугардского князя. Из Архангелиона он вернулся другим человеком. Данило окружил себя ландскнехтами и рейтарами, а главное — начал яростно проповедовать западную, так называемую Вселенскую веру, почитающую Длань Архитектора. Этот чуждый славянам культ, ставший причудливым гибридом жёсткого западного ортодоксального учения и новых церковных реформ, отрицал и старых лесных богов, и прежние святыни единой Тартарии.
