«Странно всё это... Ох, странно», — тяжело подумал Радомир, вкладывая меч в ножны.
Чувствуя, как внутри нарастает глухое предчувствие беды, князь расправил плечи и решительным шагом направился в трапесную палату навстречу своему старому другу.
В это время в просторной, пахнущей сосновой смолой трапезной палате князь Данило и его кенугардская дружина вовсю пировали. Они шумно пили выдержанный хмельной мёд, пенистое пиво, жадно ели сочное запечённое мясо дикого вепря, варёную репу в масле и свежие лесные ягоды. Вместе с Данилой за дубовыми столами сидели около двадцати самых близких кенугардских гридней-офицеров — старшие бояре его удела и сотники гвардии. По бокам от них, словно безмолвные каменные статуи, стояли мидгардские наёмники, положив закованные в латные перчатки руки на набалдашники своих тяжёлых аркебуз.
Тяжёлая дубовая дверь скрипнула, и в трапесную вошёл Радомир. Данило тут же грузно поднялся со скамьи, расплывшись в широкой улыбке:
— Князь Залесский! Бурелом! Привет тебе! Давно же мы не виделись, целых два лета!
По каноническому календарю Тартарии лето длилось три месяца по три фазы, и два лета разлуки означали, что они не встречались 240 дней. Сейчас шло суровое третье лето Огненного Рарога, а до этого Гардарика пережила лето Сияющего Сокола и лето Младой Сирин.
Радомир сдержанно обнял старого друга и сел напротив него за стол. Тот немедленно вооружился огромным, окованным серебром рогом, до краёв наполненным пенящейся медовухой, и жадно приник к нему. Осушив рог наполовину, Данило шумно выдохнул:
— Знатный мёд, Радомир! Век бы такой пил... А то эти мидгардские вина — сплошная кислятина. А ещё, представляешь, оказалось, что их магнаты, которые прибыли в волости Кенугарда, разбавляют своё пойло конской мочой ради объёма!
Данило громогласно расхохотался, хлопнув пухлой ладонью по дубовой столешнице, отчего кубки призывно зазвенели.
Данило громко рыгнул, закинул голову и покатился отрывистым, хриплым хохотом. Личные дружинники поддержали его дружным гоготом.
Радомир брезгливо поморщился, глядя на это буйство, и опустил тяжёлые ладони на стол:
— Хватит паясничать, Данило. Говори прямо, чего ты хочешь? И объясни, наконец, что случилось с прапраправнуком Антея? Почему тебя величают Великим князем Кенугардским и воеводой, умалчивая о Вожде? И зачем с тобой эти иноземцы?
Данило резко замолчал, проглотил огромный кусок репы, густо политой топлёным маслом, и вытер рот рукавом дорогого кафтана.
— Так помер он... — обыденно, словно речь шла о дворовом псе, произнёс Кенугардский князь. — Помер великий владыка Тартарии, вождь Гостомысл — последний из прямой линии антов.
Радомир вздрогнул от неожиданности, его глаза округлились:
— Как же это так? Гостомысл? Умер?
Данило снова потянулся к кубку, на этот раз его лицо стало серьёзным и жёстким:
— А вот так! Спятил он, Радомир. Как раз в этом году, в самом начале второй фазы лета Младой Сирин, 155 дней назад это и началось. Мы-то в Кенугарде к тому времени как раз установили выгодный торговый пакт с Мидгардией и Вольными Полисами — тем союзом свободных торговых городов к северу от мидгардских земель, что на перешейке Ютландия сидят. Кенугардская Рада — совет боярский — как раз одобрила религиозную реформу. Шло законное отторжение старой, закостенелой родной веры и принятие Вселенской веры во Длань Архитектора. Это же прогресс, новые технологии, союзы! Мы в Кенугарде даже построили Вертоград — величественный вселенский собор. А этот Гостомысл... у него ум за разум зашёл.
Данило зло сплюнул на деревянный пол:
— Он осквернил наш Вселенский Вертоград! Стал ломать алтари Архитектора и начал заново возрождать эти дикие, кровавые языческие традиции времён самого Антея. Стал призывать волхвов, кадить идолам, требовать возврата к старым порядкам. В общем, сошёл с ума на почве древности. Туда ему и дорога.
Данило снова отпил из массивного рога и, утерев усы, продолжил:
— Мне епископ сам лично говорил...
Но Радомир резко вскинул руку, перебивая его на полуслове. Его голос прозвучал как удар кузнечного молота:
— Стоп! Какой ещё епископ?! С каких это пор епископы стали в нашей Земле Антов править и законы устанавливать? Сколько веков стояла Тартария, испокон веков здесь были волхвы, знахари, ведуны... Я не понимаю, Данило, во что ты превратил Кенугард?
Кенугардский князь недовольно поморщился, с грохотом поставив рог на дубовый стол.
— Да подожди ты, не заводись! Я же тебе только что сказал: религиозная реформа. Рада утвердила новые порядки, теперь у нас всё по закону Вселенской Длани. Вот, епископ кенугардский мне лично отписал. На, сам глянь.
Данило запустил руку за пазуху дорогого кафтана и извлёк оттуда тугой свиток — берестяную грамоту, скреплённую сургучной печатью с изображением раскрытой ладони. Он развернул её, близоруко прищурился и начал читать, водя толстым пальцем по строкам, выцарапанным чернилами по новой мидгардской моде:
— «...И Гостомысл отринул он законы Архитектора, и поставил заново кумиры на холме за теремным двором: деревянного Перуна с серебряной головой и золотыми усами, Чернобога мрачного, великого Полоза-змея, Велеса и Святовита. И приносил им жертвы, называя их богами, и привели к ним люди своих сыновей и дочерей, а жертвы эти шли бесам. И оскверняли они землю Гардарики и Кенугарда жертвоприношениями своими. И осквернилась кровью Земля Антов и холм тот...»
Радомир не выдержал. Он резко поднялся со скамьи, так что тяжёлый стол жалобно скрипнул, а мидгардские наёмники у дверей синхронно перехватили свои аркебузы. Огнеслав у стены напрягся, положив ладонь на булаву.
— Ты врёшь, пёс ты мидгардский! — в лицо выкрикнул Радомир, тяжело дыша от ярости. — Гостомысл чтил предков! Он не мог сотворить такого беззакония!
Данило лишь шумно фыркнул, ничуть не испугавшись вспышки гнева залесского князя. Он аккуратно свернул грамоту и спрятал её обратно за пазуху.
— Не вру я тебе, Радомир. Гостомысл истинно с ума сошёл на почве старых обрядов. А потом, когда Рада воспротивилась его дикости, он собрал свою личную дружину, элитных гридней-богатырей, и устроил бойню. Вырезал пару сотен своих же полян, свой собственный народ в землях Кенугарда! Улицы кровью умылись. Ну а потом... потом и сам умер. Видать, боги твои не помогли, а скорее всего — сердце старое не выдержало такого греха и безумия.
Данило замолчал, тяжело вздохнув и изобразив на лице скорбь, хотя в его хитрых глазах плясали торжествующие искорки.
Радомир медленно опустился обратно на скамью. Он презрительно обвёл взглядом трапезную: развалившихся кенугардцев, молчаливых чужеземных ландскнехтов в перьях и, наконец, остановился взглядом на лице Данилы. Атмосфера была отравлена ложью и чужой сталью.
— Хорошо, старый друг... Допустим, я тебе верю, — процедил Радомир сквозь зубы, и в его голосе сквозила ледяная стужа. — Но от меня-то ты сейчас чего хочешь? Зачем явился в Китеж-Град со своей армией?
Данило откинулся на спинку резного стула и на мгновение замолчал, внимательно изучая реакцию хозяина Залесья. После тяжёлой паузы Кенугардский князь подался вперёд. Стол хрустнул под весом его массивных рук, а в голосе зазвучали вкрадчивые, льстивые нотки:
— Радомир! Из всех удельных правителей ты — мой самый старый друг. И самый честный! Недаром на твоём боевом княжеском гербе красуется грозный дикий получеловек-медведь с булавой. Благородный лесной дикарь! Я приехал просить твоей помощи. В конце этого месяца, двадцать восьмого червеня, в стольном Кенугарде состоится Великий княжеский съезд. Князья соберутся, чтобы проголосовать и избрать постоянного вождя всей Тартарии. Я хочу, чтобы ты поехал со мной и отдал свой голос за меня.
Радомир молчал, но его кулаки сжались так, что побелели костяшки пальцев.
Князь Залесья прекрасно понимал, к чему ведёт Данило. Голос честного Бурелома был на вес золота: если Залесье признает Данилу, за ним потянутся и другие колеблющиеся уделы. Но проголосовать за человека, который привёл в их родные славянские земли иноземных солдат и чужую веру? Это казалось предательством памяти Гостомысла и заветов великого Антея.
