— Беда, великие князья!.. Беда! — истошно, сорвав голос на хрип, закричал гонец, и этот крик эхом покатился по притихшему двору. — Нет больше Тартарии! Предвечный договор Антея шляхетскими саблями в Навь пущен!
Ратибор рванулся к нему, мёртвой хваткой сжав плечо парня:
— Говори! Живо! Что с отцом?! Что на съезде в Кенугарде?!
— Сдали Кенугард, княжич!.. Предали нас! — запричитал гонец, сплёвывая кровь. — Великий князь Данило Дир — выродок ртутный! Он престарелого Вождя Гостомысла годами заморской ртутью изводил, разум его выжег, чтобы суверенную власть выкупить! Данило и Лев Рык Лембергский полностью под заговор Междуморья легли, Лемберг ворота перед шляхетским накатом запер! На самом съезде, в разгар Рады, хорунжий Чурила Плёнков и его Крылатые Гусары вместе с наёмниками Дира мясную петлю славянам устроили! Бояре вырезаны, Вселенский Вертоград Лысой горы кровью умылся!
Ярославна смертельно побледнела, её ладонь инстинктивно легла на рукоять полесского ножа, а в груди всё сжалось от леденящего ужаса:
— Радомир... Муж мой?! Огнеслав?! Ольга?! Говори, живы ли?!
— Про князя Радомира и Огнеслава не ведаю, государыня! В детинце кромешный ад и резня были! — надрывно прокричал отрок, утирая грязный пот со лба. — Кто успел — из Кенугардской петли под мушкетным огнём вырывался, да только Кенугардский шлях на восток намертво заперт! Шляхетские дозоры перекрыли все просеки! Если наши и выбили дорогу, то пробиться напрямую к Китеж-Граду они не смогут — только северным обходом, через дикие земли и каперские шхеры Остбалтии! Но пробились ли они сквозь засады — про то на Севере неведомо! А вот княжну Ольгу шляхта точно живой взяла! Чурила её как заложницу в дубовой карете под конвоем гусар держит, чтобы шантажировать Залесье!
Маленький Изяслав, услышав про пленение Ольги и общую беду, горько, испуганно заплакал, уткнувшись лицом в расшитый плащ Ярославны.
— Сестрица моя Ольга в плену у этого зверя... А про батюшку вестей нет, — едва слышно, леденея от страшной неизвестности и ярости, прошептал Ратибор, и его пальцы до белизны суставов сжали эфес меча.
— Сам Чурила — он Плёнков, но по крови он из павшего Великого Дома Корчинских, узурпатор Запада! — разрыдался гонец, упав головой на настил. — Пару дней назад на Быстрицких лугах он сокрушительную бойню устроил! Сейм Междуморья, король Ян Чернокрыл и Болеслав Ягеллон объединились против него, но Чурила при помощи нашего беглого изменника — воеводы Арво Окаянного, что ударил шляхте в беззащитный тыл со своей чудью, полностью разбил армию Сейма! Король Ян Чернокрыл намертво пикой пробит и погиб на поле, Ягеллон в позорном плену! Чурила стал единоличным владыкой Запада, у него в Мазовии шесть тысяч двести два регулярных ствола и Огненные Вагенбурги! Они куют унию и весной двинут эту лавину выжигать наши Суходольские житницы!
В детинце Китеж-Града воцарилась леденящая душу, гробовая тишина. Слышно было лишь, как хрипит загнанный конь Ладоги. Бояре Думы оцепенели, а старые витязи Передового полка до хруста сжали топорища. Предвечный договор Антея был растоптан шляхетскими саблями и ртутным подлогом.
Дьяк Федька суетливо покачал головой, его костяные очки съехали на нос, а из пальцев с треском вывалилось писчее перо:
— Боже... Ртутный подлог... Коварный Корчинский... — заикаясь от ужаса, прошептал старик. — Рада вырезана, а теперь и Сейма больше нет! Княгиня Ярославна, Ратиборка... Это же Вселенский натиск Запада прямо у наших ворот стоит! Как же Радомир без Дружины? Восемьсот израненных в шхерах Остбалтии...
Ярославна резко шагнула вперёд, её дыхание перехватило, а ладонь ещё крепче сжала серебряные кольца оголовья:
— А что насчёт Ярополка и Святогора? — с затаённой полесской болью выдохнула княгиня, вглядываясь в измученное лицо вестника.
Гонец тяжело вздохнул, утирая кровавую пену с губ:
— То же самое, государыня... Они уходили вместе с Радомиром и Огнеславом, прикрывая отход полесских гридней. Шлях заперт, и сейчас они все вместе неизвестно где, тайно пробиваются северными просеками.
Старый волхв Берлогов в ритуальных волчьих шкурах яростно, с глухим металлическим стуком обрушил свой костяной посох на дубовые плахи детинца, и его рокочущий голос заставил вздрогнуть бояр:
— Я зрил сие знамение! Огненный Рарог не зря оскалил свой клюв, Тьма пришла с Запада, как кровь жертвенного зубра предупреждала! Заморский Крестоциркуль и ртутное золото менял Кафии пожрали разум Кенугарда! Но заветы Антея не в бумаге Курии, они в наших корнях дышат! Пусть Корчинский водрузил свой свинцовый купол над Славутичем — дубравы Залесья под заморским ветром не согнутся!
Ярославна медленно выпрямилась во весь свой статный, гордый полесский рост. Её лицо, иссечённое копотью недавней ночной сечи, окаменело, превратившись в суровый гранитный монолит. Она ласково, но твёрдо отстранила от себя всхлипывающего Изяслава, утирая его слёзы:
— Не плачь, Изяславка, Буреломы не гнутся! Сын мой Ратибор, Федька, воеводы Думы нашей! Нас обложили со всех сторон. Муж мой и брат Ярополк истекают кровью в приморских топях, дочка моя Олечка в кандалах у шляхетского палача. Но Чурила Корчинский совершил колоссальный просчёт. Он думает, что раз Радомир отступил, так в Китеж-Граде остались одни бабы да немощные старцы! Наступает лютая Стужа Чернобога, зима наглухо скоёт реки и волоки, его Огненные Вагенбурги увязнут в сугробах Залесья и не пройдут на восток! У нас есть время оперативной паузы. Ратибор, принимай Стол удела по праву крови Буреломов!
Семнадцатилетний Ратибор Бурелом-младший шагнул на середину площади. В этот утренний час его юношеская нерешительность сгорела без остатка — в его жилах вскипело то самое упрямое Буреломово бешенство, которое веками держало эту землю. Он рывком выхватил из ножен тяжёлый меч своего деда — Духобора Второго:
— Тихо быть! — от его зычного, богатырского крика бояре и сотники мгновенно прикусили языки. — Созывайте Военное Вече! Немедленно! Всех мастеров Пушкарского приказа в гридницу! Раз заморский свинец Корчинского готов хлынуть на наши рубежи, мы встретим его своим громовым железом! Федька, пиши указ: круглосуточно, затворив ворота от чужих глаз, кузнецам Железной волости форсировать Пушкарский приказ! Отлить ещё тридцать огнеруниц и тридцать арбалетов! И немедленно оборудовать большую литейную палату для наших собственных, исполинских таёжных бомбард! Мы превратим каждую дубраву и засечную черту в неприступный Гуляй-город!
Ратибор устремил свой суровый, пронзительный взгляд на северо-запад, туда, где за Кенугардским шляхом собиралась армия узурпатора:
— Пусть Чурила Плёнков собирает хоругви Сейма и хвастает зеркальными латами вестготов! Но коли его Крылатые Гусары весной посмеют сунуться в наши тайболы — наш Пушкарский приказ и новые таёжные бомбарды выжгут эту шляхетскую спесь до самого тлена! Залесье принимает вызов Корчинских! Весна сто двенадцатого года станет для них кромешным адом! Мы сбережём Китеж-Град и вернём Ольгу сталью!
— Буреломы не гнутся!!! — отчаянно, сквозь катящиеся слёзы закричал маленький Изяслав, и сотни залесских глоток на площади мгновенно подхватили этот яростный клич, оглашая небо громоподобным гулом. Большой вечевой колокол запел над столицей, скликая двенадцать волостей на священную пороховую войну за выживание удела.
Семнадцатое число месяца сенокоса сто одиннадцатого года от Основания Великой Тартарии. Хмурый, пропитанный штормовой прохладой полдень на далёком Севере.
Пока в Китеж-Граде ладожский гонец вскрывал перед Ярославной и Ратибором кровавый ртутный подлог Кенугарда, к склизким деревянным причалам Хольмгардского порта, вспенивая свинцовые волны, ходко подошла кавалькада каперских кораблей. Разодрав в клочья купеческие патенты Стагхолма сразу после известий о мазовецкой резне, капитан морских гёзов Кайрос ван Тель привёл свои шнеки и уцелевшие нефы в устье реки.
На дощатый настил порта, гремя коваными сапогами, сошёл сам Кайрос в промасленном кожаном колете. По правую руку от него, тяжело опираясь на дубовую клюку, ковылял седой обер-магистр баталии Хенрик Стаг, кутаясь в мокрый от тумана камзол, на котором запеклись копоть и кровь. Чуть позади него хмуро шагал угрюмый старший мичман Брок, чей суровый взгляд из-под полей шляпы неотрывно фиксировал обстановку. За ними монолитной стеной выстраивались три тысячи преданных прибрежных штыков Кроно-Леца и Мариехавна.
