Мидгардские наёмники-ландскнехты Данилы Дира: четыреста семьдесят один уцелевший после резни аркебузир и латный рейтар, тайно перевербованные епископом Никонеем.

Полк князя Льва Рыка Лембергского: пятьсот тяжелобронированных лембергских гридней, предавших славянский блок.

Конная дружина Данилы Дира и Добрыни Любечанина: четыреста девяносто один кенугардский славянский витязь с пикирующими соколами на стягах.

Наёмники из Остбалтии и казаки Смиглого: пятьсот лютых прибрежных сорвиголов и казачьих сабель, затаившихся в Слободе.

Гетман Шуйский со скрежетом свернул пергамент и громогласно объявил общее число сил коалиции:

— Строго три тысячи девятьсот шестьдесят два меча, мушкета и пики, пан Корчинский! Заморский свинец Мидгардии и кованый кулак Лемберга готовы разорвать Междуморье!

— Великолепно, — хищно улыбнулся Чурила, вскидывая над головой меч Лёд. — Сейм в Вавеле объявил нам войну? Прекрасно! Конфедерация сгорит в огне. Вперёд, паны! Начинаем марш!

И этот колоссальный, гремящий бронёй кулак Чурилы двинулся в восставшую Мазовию, уходя на Запад по Кенугардскому шляху. Юная княжна Ольга шла вместе с ними, запертая в тяжёлой дубовой карете под бдительным конвоем Крылатых Гусар. Сквозь кованую решётку узкого оконца повозки девица в слезах смотрела на удаляющийся Славутич, а в её разуме одна за другой вспыхивали зловещие думы.

«Батюшка Радомир, дядя Огнеслав… они выжили, они пробились через этот ад, — мысленно шептала Ольга, судорожно сжимая хрупкие пальцы. — Но Континент трещит по швам. Чурила ведёт без малого четыре тысячи убийц на Вавель, а за его спиной стоит тень самого канцлера Отона Третьего. Я сберегу тайну Буреломов, я костью лягу в этих казематах, но не выдам шляхте ни единого засечного рубежа Залесья, покуда наши таёжные пушки не заговорят на межах!»

Спустя двое суток форсированного марша, взрывая копытами жеребцов дорожную пыль, кованый кулак Чурилы Плёнкова Корчинского триумфально вошёл в мятежное Мазовецкое воеводство. Здесь, на исконной мазовецкой меже, удушливый осенний туман и секущий холодный дождь плотным саваном висели над равниной. Жители придорожных весей, ремесленники посадов и толпы местной шляхты высыпали на Кенугардский шлях, безумно встречая Чурилу громогласными криками:

— Истинный король вернулся! Да воссияет вновь коронное знамя Корчинских!

Шляхетская спесь Мазовии, веками помнившая величие павшего Дома, вспыхнула первородным огнём. Прямо на марше к регулярной армии Чурилы примкнули огромные силы всей Мазовии. В единый строй, гремя за заморским свинцом и алхимическим порохом, слаженно вливались свежие мазовецкие полки: сотни пикинёров в воронёных нагрудниках, хоругви мушкетёров и наёмных жолнеров в зеркальных латах, пушкарские расчёты с тяжёлыми бронзовыми кулевринами и дополнительные сотни Крылатых Гусар.

На исходе дня Чурила Корчинский объявил тотальную остановку войск в Мазовии, развернув посреди обширных пахотных меж колоссальный, укреплённый военный лагерь под прикрытием Огненных Вагенбургов.

Под прохладными шёлковыми сводами королевского шатра, где на дубовой плахе стола была раскинута свежая карта Быстрицких рубежей, собрался весь цвет заговора. Чурила, вальяжно откинувшись в кресле и лениво поглаживая эфес меча Лёд, открыл разговор с гетманом Шуйским, Стефаном Смиглым, мазовецким воеводой, а также с Данилой Диром и Добрыней Любечанином.

Мазовецкий воевода победоносно швырнул на стол свежие берестяные свитки Коронного Ведомства и заговорил спокойным слогом, проводя строгую воинскую выверку объединённого кулака:

— Паны! Рапорт на бочку! Мазовия восстала до единого мужа, и под наше коронное знамя Корчинских встало ещё ровно две тысячи сто двадцать отборных мазовецких штыков и сабель!

Гетман Шуйский, яростно крутя седой ус, быстро сложил цифры на пергаменте канцлера и огласил итоговую сокрушительную математику сил коалиции:

— Безупречно, воевода! К нашему первоначальному кенугардскому кулаку в три тысячи восемьдесят два воина теперь прибавилось мазовецкое рушение! Итого под твоей прямой рукой, король Чурила, строго шесть тысяч двести два регулярных, до зубов вооружённых бойца, не считая крепостных кнехтов Ордена Великого Ока в Мариенбурге! Мы согнём Сейм Междуморья в бараний рог!

Великий князь Данило Дир, самодовольно затеребив золотую цепь на шёлковом кафтане, слащаво улыбнулся:

— Прекрасно, король Чурила! Ян Чернокрыл и Болеслав Ягеллон вчера в Вавеле объявили нам тотальный сбор Конфедерации, надеясь запереть Быстрицу! Идиоты, они думают удержать свои Люблинские житницы пятью тысячами изнурённых смутой ратников! Но против нашего шеститысячного пушкарского заслона и мидгардского свинца Отона Третьего их конница — просто прах!

Одноглазый гетман Стефан Смиглы злобно, хлёстко сплюнул на влажную землю шатра, его единственный уцелевший глаз безумно зажгся:

— Ха-ха-ха! Мы пустим Вавель под топор, а славянских дикарей Радомира Бурелома зажжём в такие тиски в их лесах, что они костью лягут под нашими Вагенбургами!

Добрыня Любечанин, хмуро опершись на бердыш, веско добавил:

— Кенугардские гридни и лембергские полки Льва Рыка пойдут в авангарде строя, дабы делом доказать верность новой Унии. Начинаем движ на Вавель, король!

Реакция княжны Ольги Бурелом на этот разговор была леденящей и стойкой. Запертая в дубовой карете под бдительным надзором Крылатых Гусар прямо у гетманского шатра, девица отчётливо слышала через кованую решётку оконца каждый победоносный шляхетский выкрик и рапорт Шуйского.

Лицо шестнадцатилетней княжны сделалось бледным как саван, а пальцы в тонких дорожных перчатках судорожно сжались на деревянном планшире повозки. В её разуме, видевшем яростный прорыв залесцев сквозь медные заставы, горел огонь отчаянной гордости.

«Батюшка Радомир, дядя Огнеслав… они выжили, они вырвались из этой мясной петли детинца, я видела их коней на межах! — мысленно шептала Ольга, утирая горькие слёзы и расправляя хрупкие плечи в полумраке повозки. — Пусть Чурила Плёнков упивается своей изменой и собирает шесть тысяч убийц против Вавеля. Я костью здесь лягу, но они не дождутся от меня ни единого вздоха! Я сберегу тайну Буреломов, не выдам им ни одной засечной черты Залесья, покуда Ратибор не встретит эту мазовецкую лавину громом наших собственных таёжных бомбард!»

Повозка мерно поскрипывала, шуршали орлиные перья конвоя, а армия заговорщиков Корчинского грозным маршем устремилась дальше на Запад.

Четырнадцатое число месяца сенокоса сто одиннадцатого года от Основания Великой Тартарии. Глубокая, промозглой осенью намертво скованная Антская равнина дышала холодом. Ледяной, пронизывающий ветер Континента гнал по бескрайним пахотным межам Мазовии рваные клочья сырого тумана. Небо над Быстрицкими рубежами налилось зловещим свинцом, словно предвещая неминуемый, кромешный пороховой излом всей шляхетской республики.

На бескрайних мазовецких лугах, сколько хватало взора, грозным железным заслоном выстроилась объединённая регулярная армия Сейма Конфедерации. Все пять тысяч кованых клинков и мушкетов, забыв про трёхлетнюю усобицу, встали единым, монолитным «челом». Лениво полоскались на ветру багряные штандарты Вавеля. В авангарде строя, выставив стену расписных щитов и пятиметровых пик, замерли пешие Баталии лоялистов Короны и полки Ягеллонов, а на флангах, шурша орлиными перьями каркасов, нетерпеливо всхрапывали кони Крылатых Гусар. Перед кованым строем, гордо выпрямившись в сёдлах, застыли двое бывших злейших врагов — король Ян III Чернокрыл и магнат Болеслав Ягеллон.

Напротив них, всего в нескольких вёрстах у опушки прибрежной дубравы, монументально стояла армия Чурилы. Уступая врагу числом, коалиция заговорщиков превзошла его умом. Армия Чурилы наглухо окопалась на межах: за двое суток мазовецкие пушкари и жолнеры возвели глубокие пограничные рвы, насыпали земляные редуты и выстроили глухую оборонительную стену из сдвоенных Огненных Вагенбургов, окованных болотным железом. Из амбразур телег грозно целились в чистое поле медные стволы шестидесяти кулеврин и алхимических бомбард Мидгардии, готовых выдать сокрушительный свинцовый шторм.