Китеж-Град (Столица): Великое сердце удела, расположенное в Китежской волости. Население — около 45 000 душ. Город выстроен из вековых дубовых брёвен, окованных медью. Местный детинец стоит на скальном холме, защищённый древнейшими заговорами волхвов от любого вражеского морока.
Удельные города-крепости (3 города):
Ярославль-Лесной — суровый северный щит на границе с Хольмгардом. Обитель Лыжной рати в зимние месяцы.
Переяславль-Залесский — кузнечный и промышленный узел, славящийся выплавкой болотного железа и лучшими оружейниками.
Ростов-Великий — древний культурный центр, где хранятся архивы, свитки и летописные своды.
Остроги и Погосты:
Около 15 приграничных деревянных крепостей-острогов охраняют рубежи Залесья (включая таможенный форт Медвежья Топь в Медвежьей волости). По волостям также раскинулись погосты — центры сбора податей, куда свозятся куны (куньи шкурки), мёд и руда.
Военная машина Залесья:
Залесье принципиально не нанимает чужеземцев за монеты. Их армия — это долг крови, верность князю и родному лесу. Общий мобилизационный потенциал — до 25 000 воинов.
Старшая Дружина (Витязи) — 5 000 воинов. Тяжёлая конница и пешие сотни. Воины закованы в чешуйчатые кольчуги и островерхие шлемы. Вооружены двуручными мечами, боевыми топорами и палицами. Доспехи их заговорены волхвами против обычного железа.
Рынды (Княжеская гвардия) — 500 воинов. Элитные богатыри-телохранители и знаменосцы под началом верховного воеводы Огнеслава. Лучшие рубаки удела.
Передовой полк (Авангард) — 2 500 воинов. Мобильные конные лучники и следопыты под началом 17-летнего княжича Ратибора. Мастера лесной партизанской войны.
Лыжная рать («Снежные псы») — 3 000 воинов. Уникальные зимние полки. Передвигаются на широких, подбитых лосиным мехом лыжах по глубокому насту во время Стужи Чернобога. Нападают как призраки из метели, перевозя припасы и тяжёлые самострелы на лёгких санках.
Лесное ополчение («Чермошные сотни») — 14 000 воинов. Пешие отряды охотников и лесорубов в кожаных кафтанах и медвежьих шкурах. Вооружены рогатинами, длинными луками и плотницкими топорами. В родной чаще способны измотать и вырезать любое иноземное каре.
Залесье — самый консервативный регион Тартарии, наотрез отказавшийся принимать реформы Кенугардской Рады и заморскую веру во Вселенскую Длань Архитектора.
Старая Родная Вера: Народ и князь яростно чтят древних богов. На лесных капищах курятся костры в честь Перуна (Громовержца), Велеса (Хозяина лесов, зверя и скота), Чернобога и Святовита.
Институт Волхвов: Верховные жрецы во главе со старцем Берлоговым имеют колоссальное влияние на простолюдинов и бояр. Магия Залесья строится на силах природы, нашёптываниях на сталь, травничестве и кровных клятвах.
Руку свою приложил: Писарь Посольского приказа,
Верховный управитель свитков Кенугардской Рады, дьяк Паламарь.
Глава 2. Порох, перья и старые раны.
Утром седьмого червеня, перевалив за первую ночь пути после исхода из Китеж-Града, объединённые дружины уже далеко оставили позади столицу Залесья. Они мерно продвигались сквозь вековой глухой лес, где столетние дубы и мшистые ели сплетались кронами, почти не пропуская солнечный свет.
Иноземные ландскнехты, непривычные к таким дебрям, то и дело спотыкались на корнях, увязали в колее своими тяжёлыми сапогами и тоскливо ругались на вестготском наречии, проклиная отвратительную топкую дорогу и дикие залесские заросли.
Князь Радомир уверенно держал поводья своего верного коня, шагая бок о бок с тяжёлым жеребцом Данилы. Залесский правитель покосился на Кенугардского гостя и с лёгкой усмешкой напомнил его вчерашние слова:
— Ну что, Данило? Как там ты говорил... «благородный дикарь»? — весело подколол он старого друга.
Данило, чьё лицо уже успело раскраснеться от утренней духоты, добродушно отозвался:
— Вижу, свет мой, Радомир, всё-таки рад ты нашей поездке! Неужто лесной воздух тоску разогнал?
Радомир мгновенно посерьёзнел, и улыбка сошла с его волевого лица:
— Рад самой поездке, Данило, но никак не твоей безумной авантюре. Послушай меня внимательно. Допустим, я поддержу тебя на съезде и отдам свой голос. Мне-то и моему уделу что с того? Какая выгода Залесью? И как ты поступишь с мелкими уделами? Ведь там, на окраинах Гардарики, далеко не все воеводства захотят видеть тебя на Великом Столе Тартарии!
Данило лишь пренебрежительно прыснул, поправив золотую цепь на шее:
— Мелкие уделы, говоришь? Да куда они денутся, Радомир! Приползут как миленькие, когда уведят, что за мной стоит Кенугард, твоё Залесье и пушки Мидгардии. Сила ломает любое упрямство. Скоро все они будут кланяться Длани Архитектора.
Чуть поодаль, держась на полкорпуса позади князей, ехал на могучем коне Огнеслав. Старый воевода улучил момент, когда Данило отвлёкся на своих командиров, подобрался поближе к Радомиру и тихо, на ухо, проворчал:
— Ох, княже... Не верю я этому Даниле. Сердцем чую — предаст. Он же баламут и обалдуй, прости мне мои слова! Помните ведь, друг-то он друг, и рубака в латах знатный, но как был пьяницей и обалдуем, так им и остался! Нельзя ему всю Тартарию доверять!
Шестнадцатилетняя Ольга ехала чуть впереди, окружённая кольцом всадников из передового полка Радомира. Юная княжна в лёгком дорожном плаще старалась держаться уверенно, но её нежное лицо то и дело заливалось краской. Некоторые мидгардские ландскнехты, шагавшие неподалёку, жадно бросали на неё свои сальные взгляды, бесстыдно разглядывая фигуру девушки и покусывая губы. Ольгу это приводило в крайнюю неловкость и пугало.
Заметиви это, Огнеслав немедленно развернул коня и решительно подъехал прямо к юной княжне, заслонив её своей широкой спиной от похотливых взоров чужеземцев. Он демонстративно положил руку на навершие своей шипастой булавы.
— Не бойтесь, моя княжна! — громогласно, так, чтобы слышали иноземцы, прогудел старый воевода. — Я рядом. Чуть что — сразу черепок проломлю этой булавой любому из этих заморских выскочек! Пусть только попробуют косо взглянуть.
Ландскнехты тут же притихли и поспешили отвести глаза, уткнувшись в дорогу.
Лишь к полудню восьмого червеня отряды вышли на широкую запруду... Радомир командует: — Большой привал! Переждем полуденный зной, освежим коней. В острог войдем по прохладе».
У запруды, где кони жадно приникали к прохладной залесской воде, а иноземные ландскнехты шумно смывали пыль с усталых лиц, Данило тяжело опёрся на луку своего седла. Он долго смотрел, как южное солнце Огненного Рарога бликует на стальных стволах аркебуз его наёмников, и на его холёное лицо внезапно набежала мрачная тень. Изменившийся Кенугардский князь, обвешанный золотом и заморским шёлком, вдруг вспомнил то, с чего началось падение их великой империи.
Данило повернулся к Радомиру, и в его голосе впервые за всё утро не было привычной хвастливой издёвки. Он заговорил глухо, почти шёпотом:
— Гляжу я на этих парней в перьях и на их громовое железо, Радомир... Шестьдесят один год прошёл, а я до сих пор по отцовским рассказам и старым свиткам Рады помню, как сейчас помню каждую строку про ту проклятую битву на Червонных бродах в пятидесятом году от Основания нашей Тартарии. У меня до сих пор перед глазами стоит это описание, как Капитан-Генерал Готии, Маркус вон Шток, пустил ко дну всё войско Червонного княжества. Одиннадцать тысяч наших полегло у Лозницы! Это ведь тогда порох и караколь впервые переломили хребет нашей старой славянской силе...
Данило тяжело вздохнул и уставился на воду:
— Помню по ведомостям, как вести дошли до Кенугарда. Гостомысл тогда был совсем молодым вождём, двадцать пять лет ему едва исполнилось. И ведь именно тот разгром стал первым, самым страшным ударом по его психике. Он тогда у Стола клялся Перуном, что призовёт хтонических тварей из глубин земли, раз наше железо бессильно против готской алхимии... С тех пор его разум и дал трещину, с тех пор он и покатился в бездну безумия. Ты ведь помнишь, Радомир, про то страшное поражение Всеслава Храброго?
