Микула и его отряд мгновенно остановились, хмуро оценив силу чужого заслона и осадив суходольских коней. Медные стволы крепостных кулеврин зловеще целились в сторону леса.

Из тяжёлых, окованных железом ворот форта навстречу славянам вышло двое кнехтов, державших наперевес пятиметровые ясеневые пики. На них не было латных доспехов — лишь толстые стёганые куртки-гамбезоны, а поверх грязных рубах алели суконные багряные жилеты без рукавов. Это были регулярные пешие кнехты Ордена Великого Ока, рассредоточенные у Быстрицкого фарватера.

Один из кнехтов решительно вышел вперёд, преградив пикой колею дороги, и гортанно, строго выкрикнул на своём жёстком наречии:

— Стоять, варвары лесные! Дальше начинается священная земля Ордена рыцарей Великого Ока! Вы стоите у застав Огненного излома, за коими высится каменная крепость Мариенбург! Назад поворачивайте, покуда орденские аркебузы не заговорили!

Микула Меньшой медленно обвёл взглядом багряные жилеты стражников, эмблемы с Крестоциркулем на воротах и угрюмо повернулся к своим воинам:

— Так вот куда это мы прибыли, мужи… — леденящим шёпотом произнёс сотник, и его пальцы до хруста сжали топорище. — Бывшая святая Аркона! Прямо на пепелище нашего священного славянского Капища эти заморские псы возводят свой поганый Мариенбург!

Следопыты Залесья яростно оскалили зубы, и общая картина Остбалтии сошлась в разуме Микулы: беглый изменник Арво Окаянный действительно ушёл прятаться под защиту орденского свинца и шляхетского золота.

Разговор Микулы Меньшого с орденскими стражниками не заладился с самого начала. Кнехты Ордена Великого Ока наотрез отказались опустить пики и пропустить славянских следопытов через заставы Огненного излома.

Ситуация усугубилась за секунды: дубовые ворота форта с тяжёлым скрипом растворились, и оттуда, звеня монолитными латами чёрного сланцевого отлива, вышли уже Старшие офицеры. Их багряные шёлковые плащи до самых шпор волочились по камням, а в руках тускло поблёскивали седельные колесцовые пистоли.

— Изгнать язычников! Огонь! — ледяным гортанным тоном скомандовал комтур крепости.

В ту же секунду из узких, вырубленных в брёвнах бойниц частокола с грохотом выкатились медные пушки. Пороховой заслон форта сработал без промедления. Воздух разорвал оглушительный, громоподобный раскат, окутавший каменистую дорогу едким селитренным дымом. Началась яростная, хаотичная битва.

Залп орденской картечи оказался страшным: несколько отборных всадников Микулы сразу упали навзничь, намертво пробитые свинцом, а двоих суходольских лошадей буквально разорвало на куски чугунным ядром. Кровь и копоть окропили прибрежный туман.

Но залесские следопыты не побежали в панике — ведомые яростью, витязи рьяно пальнули из своих упругих тисовых луков и калёных самострелов. Оперённые стрелы с гранёными наконечниками со свистом прорезали гарь: славянам удалось убить двух кнехтов прямо в створе ворот и тяжело ранить одного Старшего офицера-рыцаря — стрела нашла щель в забрале его тяжёлого шлема-армэ.

Понимая, что под плотным артиллерийским огнём форта весь его Передовой полк ляжет костьми, Микула Меньшой яростно приказал отступать:

— Назад, мужи! По коням! Уходим в глубь шхер!

Славяне резко рванули поводья коней, разворачивая скакунов обратно к лесу. За ними летели тяжёлые болты арбалетов с воротовым механизмом, со свистом ломавшие ветки деревьев, и чугунные ядра кулеврин, взрывавшие каменистую почву.

Укрывшись в густых прибрежных зарослях, Микула Меньшой тяжело дышал, утирая копоть с лица. Остбалтийский рубеж был заперт намертво. Сотник трезво понимал: здесь они не пройдут. Железный заслон Ордена Великого Ока не пустит славян дальше, а это значит, что Арво Окаянный останется безнаказанным, если они не найдут иной маршрут.....

Тридцатое червеня сто одиннадцатого года от Основания Великой Тартарии.

Далёкий и хмурый Север Континента застыл под плотным саваном сырого, пронизывающего холода Феноскандии.

В просторной гриднице главного деревянного терема Хольмгарда, густо пахнущей речным дёгтем, воском и хмельным суслом, у потрескивающего очага сидели двое вожаков обретшей свободу республики. Василий Буслаев, лениво перебирая пальцами рукоять верной сабли, упрямо всматривался в багровые угли, а его мокрые золотые кудри небрежно падали на шёлковый ворот кафтана. Рядом с ним, подобно вековому замшелому утёсу, высился первый тысяцкий Полкан, тяжело опустив огромную ладонь на топорище своего циклопического, забрызганного кровью врагов топора.

Зловещее затишье Севера прервал грохот окованных железом дверей детинца. В гридницу, задыхаясь от бешеного бега и обливаясь липким потом, влетел бледный, испуганный вечевой приказчик Совета господ. Старик судорожно ухватился за резное прясло, рухнул на колени и истошно, сорванным голосом закричал прямо в лицо вожакам:

— Гой, господа! Воители Хольмгарда!.. Весть со шляха идёт лютая, кровью пахнущая! В златоглавом Кенугарде случился кровавый переворот! На Великом съезде Рада вырезана почти вся, славянские старцы под шляхетскую сталь легли! Изнурённые переходом сотни лехов, Крылатых Гусар и наёмников Мидгардии нескончаемым, кованым потоком идут со всех просек и зажимают детинец у Славутича! Ловушка Сейма Междуморья захлопнулась!

Василий Буслаев стремительно вскочил со скамьи, его лихие золотые глаза сверкнули диким, безумным огнём, а кудри взметнулись волной. Он с треском вонзил остриё сабли в дубовую плаху стола Вече и зловеще, со стальной ухмылкой процедил сквозь зубы:

— Значит, правы были наши следопыты… Князь Данило Дир окончательно продался Западу за заморский свинец и кафийские солиды, предав дедовские заветы Антея! Выкупил-таки шляхетский павлин Чурила Плёнков суверенную власть у Стола. Что ж, мужи… Ежели южные уделы захлебнулись в измене — мы свой Северный узел стянем крепче! Пишите срочную грамоту каперу Кайросу ван Телю в Мариехавн! Пускай ровно через неделю сюда, к причалам Хольмгарда, на своих шнеках пожалует!

Могучий Полкан тяжело вздохнул, его иссечённое шрамами лицо посуровело, а глубокий бас утробным рыком покатился под высокими сводами терема:

— Дело речёшь, Васька. Наша математика теперь строгая. До наступления лютых морозов у нас есть время на создание нерушимого плана и сбор всех лихих людей Вятки и Поморья. А там… а там неизбежно наступит долгая зима, стужа лютая. Зимой в лесостепи ловить нечего, под снегом порох сыреет, а кони дохнут от бескормицы. Зимой лучше пересидеть внутри крепостных деревянных стен, латая ушкуи и точа топоры, сами знаете.

Василий Буслаев лихо рассмеялся, откинув голову, и его пальцы до хруста сжали рукоять сабли:

— Истинно так, тысяцкий! Пускай лавочники Стагхолма и шляхта в Кенугарде всю зиму от страха за своими Вагенбургами дрожат! А как лёд на реках тронется, как зима закончится и весеннее тепло межи вскроет… вот тогда-то по весне мы с гёзами ван Теля и устроим им обещанный Вольный потоп! Мы выжжем Мариенбург рыцарей, пустим ко дну их пороховые нефы и заставим весь Остбалтский рубеж подчиниться нашему народному Вече! Направляй людей к верфям, Полкан. Готовимся к великому сбору сил!

Шестое число месяца сенокоса сто одиннадцатого года от Основания Великой Тартарии.

Раскалённая фаза Огненного Рарога, иссушавшая южные славянские межи, на далёком Севере Континента сменялась хмурой, промозглой предосенней прохладой. Свинцовые волны Феноскандийского залива лениво бились о серые, покрытые скользким мхом гранитные скалы Мариехавна — вольного островного оплота морских гёзов.

У деревянных причалов порта, ходко покачиваясь на воде, замер быстроходный каперский шнек под длинным красным вымпелом. На его палубе, уверенно перекинув через плечо тяжёлый мушкет стагхолмской выделки, стоял двадцатьвосьмилетний капитан Кайрос ван Тель. Намокшие под колючим балтийским дождём тёмные, лисьи глаза капера пронзительно всматривались в пелену наползающего с моря тумана. Позади него, тяжело опираясь на гранёный кортик, кутался в мокрый камзол обер-магистр баталии Хенрик Стаг, а у грот-мачты хмуро бдел фенрих Юрген Штак.