Но пуще прежнего лесостепь бурлила регулярной коронной сталью. Прямо наперерез каравану, поднимая тучи серой пыли, с севера нескончаемым потоком шли разрозненные отряды Крылатых Гусар, пешие хоругви жолнеров и манёвренные сотни панцирных казаков. Вся эта военная масса, уловив весть о перевороте в столице и ополчении законного наследника Дома Корчинских, спешно стягивалась в Кенугард под багряные знамёна заговорщиков.

Радомир Бурелом, крепче перехватив поводья изнурённого жеребца, хмуро выверил очередной проходящий мимо шляхетский заслон и, не снимая ладони с воронёного эфеса, глухо процедил сквозь зубы:

— Зри, Ярополк… Как вороньё на падаль слетаются. Вся шляхетская шваль Междуморья, уставшая от трёхлетней гражданской смуты Ягеллонов на Западе, теперь ползёт к Кенугардскому Столу. Чурила Плёнков насадил нам такой пожар, что просеки Залесья скоро захлебнутся свинцом.

Ярополк Клык хищно прищурился, провожая мрачным взглядом шуршащие орлиные перья очередного гусарского разъезда:

— Пускай бегут в капкан, брат Радомир. К Кенугардским вратам им путь открыт, но назад на Запад они уже не вернутся. Мы запрём Суходольские житницы намертво. Главное — Огнеслава до Китеж-Града живым довезти.

Верховный воевода Огнеслав, чьё лицо посерело от потери крови и липкого ночного пота, тяжело покачнулся в седле рослого вороного коня. Его пробитое аркебузным свинцом правое плечо было туго стянуто холщовыми бинтами, потемневшими от сукровицы. Старый рында превозмог жгучую боль, упрямо сжал левый кулак и прогудел своим глубоким, надрывным басом:

— Не кручинься за меня, княже… Жив ещё старый волк, сорок пять зим отсчитавший! Дойду до детинца своими ногами, костьми на тракте под копыта этим павлинам лехов не лягу! Сабли держать наготове, мужи… Сердце кровью исходит за Ольгу, но Святогор правду рек — она Буреломова кость, Чурила её как щит беречь станет. Ковать нам надо… Ковать громовое железо Пушкарского приказа, покуда Рарог окончательно межи не выжег!

Великан Святогор, придерживая раненое предплечье и зорко следя за лесной опушкой, веско обронил:

— Мудро мыслишь, Огнеслав. Нам бы только Кенугардские межи миновать да под сень вековой тайги Залесья уйти. Там, среди наших заговорённых пограничных столбов и чермошных сотен, шляхетская конница Междуморья быстро свою спесь растеряет. Направляйте коней, славяне! Домой пора!

Славянский конвой из семисот девяноста израненных, но непреклонных витязей плотнее сомкнул ряды, скрывая раненых вожаков в центре строя, и широким размеренным шагом устремился дальше на восток сквозь удушливое марево Рарога, неся Китеж-Граду чёрную весть о начале подлинного Великого излома всей Гардарики.

Объединённый поредевший конвой зашёл в глубь затенённого лесного оврага, укрытого столетними дубами подальше от тракта, и по команде Радомира Бурелома остановился на спешный привал. Кони, тяжело фыркая и роняя пену, бессильно опускали головы, а изнурённые славянские ратники, не снимая кольчуг, повалились на сухой мох, ладони с рукоятей не снимая.

Радомир Бурелом и воевода Огнеслав, превозмогая жгучую боль в пробитом плече, сели на поваленный ствол и по пергаментным свиткам принялись подсчитывать свой собственный отряд, который изначально вышел из Китеж-Града.

— Считай сам, Огнеслав, — глухо, леденящим шёпотом произнёс Радомир, водя окровавленным пальцем по записям. — Шестого червеня из ворот столицы под моим началом шла тысяча тяжёлых витязей Старшей Дружины, триста конных следопытов авангарда и две сотни богатырей Гвардии Рындинского Круга. Всего полторы тысячи отборных клинков Залесья. На заставе Смиглого мушкетный залп унёс жизни четверых. А в этой проклятой Кенугардской бойне и за удушливую ночную стражу мы потеряли почти всех... Из полутора тысяч моих залесцев в живых осталось ровно четыреста восемьдесят два боеспособных ратника! Больше половины Рындинского Круга и витязей полегло на медных мостовых Кенугарда.

Полесский князь Ярополк Клык, хмуро опершись на фамильный клинок, свой отряд подсчитал и горько ухмыльнулся сквозь зубы:

— Моя математика не краше, брат Радомир. Из пятисот отборных полесских гридней, которых я привёл к Славутичу, уличная резня и аркебузы ландскнехтов выкосили без малого две сотни. Под моей рукой осталось ровно триста восемь воинов. Итого в нашем общем кулаке — семьсот девяносто мечей и топоров Полесья и Залесья, и каждый второй изранен.

Вскоре к их костру, шумно раздвигая колючие кусты терновника, пришёл седобородый великан Святогор. Лицо пограничного богатыря было серым от усталости, а его ладонь намертво сжимала древко циклопической секиры.

— Беда, князья! — громоподобным, но приглушённым басом выдохнул Святогор, хмуро оценивая обстановку. — Мои оглядатаи только что вернулись с межи. Впереди заслоны лехов — везде! Гетман Шуйский и мазовецкий воевода намертво перекрыли Кенугардский шлях на восток своими Огненными Вагенбургами и сотнями панцирных казаков! Коронные заговорщики Сейма стягивают полки со всех просек, ловушка захлопнулась. На восток к Китеж-Граду напрямую теперь не пройти — нас расстреляют из мушкетов в чистом поле!

Радомир Бурелом резко вскочил, его серые глаза превратились в холодные гранитные щели:

— Что предлагаешь, Святогор? Нам нужно доставить Огнеслава к лекарям и форсировать Пушкарский приказ Ратибора!

— Придётся двигать на север… в дикие земли Остбалтии! — веско отрезал Святогор, указывая топором в сторону полуночных шхер. — Иначе не пройдём, Радомир! Нам надобно сделать глубокий обход через вольный каперский Кроно-Лец и приморское Озерцо Рижское. Там сейчас как раз рыщет наш сотник Микула Меньшой со своими следопытами. Проберёмся по тайным тропам Чернолесья, кои Ярославне открыл Кар-Карок, и зайдём в Залесье с тыла, с полуночных рубежей!

— Мудрый манёвр, — сквозь зубы процедил раненый Огнеслав, упрямо поднимаясь с земли. — Через Кроно-Лец так через Кроно-Лец! Шляхта Междуморья боится соваться в каперские шхеры, там их Крылатые Гусары быстро крылышки обломают! По коням, славяне! Наш марш продолжается, Излом только начинается!

Остатки сил славянского «чела» — семьсот девяносто израненных, но непокорённых витязей — споро взнуздали коней и безмолвной грозовой тучей устремились на север, в туманные и опасные дебри Остбалтии, полностью меняя маршрут отступления.

В это же время далеко на северо-западе Континента сотник Микула Меньшой и его Передовой полк из сотни конных следопытов скрытно продвигались на запад, держа путь прямиком от вольного Кроно-Леца. Оставив каперский полис позади, витязи Залесья шли каменистыми прибрежными дорогами Остбалтии.

Пробираясь через захолустные придорожные веси и пахучие портовые кабаки эстов, Микула Меньшой уже слышал обрывочные, страшные слухи про трагедию в Кенугарде. Израненные беглые купцы и хмурые матросы шёпотом пересказывали в тавернах, что на Великом съезде двадцать восьмого червеня вспыхнул кровавый переворот, славянская Рада вырезана, а Кенугардский Стол антов вероломно захвачен шляхетской республикой Междуморья.

Реакция сотника была яростной: Микула до белизны суставов сжал кулаки на рукояти боевого топора, а его лицо исказилось от Буреломова бешенства.

— Измена… — глухо, со стальным хрипом процедил сквозь зубы молодой вожак. — Значит, паны Междуморья всё-таки стянули свою петлю вокруг князя Радомира.

Его воины угрюмо зашумели, переглядываясь и крепче перехватывая древки тисовых луков. Залесские следопыты хмурили брови, в их разуме ворочались тяжёлые, мрачные думы: если Кенугард пал, то их родной Китеж-Град остался один на один с заморским свинцом, а фамильный хвойный стяг дома Буреломов поруган шляхетской спесью.

Вдруг, миновав очередную глухую просеку, они вышли на накатанную дорогу. Впереди, прямо посреди наползающего с моря тумана, выросла колоссальная деревянная крепость — укреплённый приграничный форт. Массивные дубовые брёвна частокола и угловые башни дышали грозным военным порядком.