Ладожский правитель пришпорил скакуна и унёсся на северо-запад, оставляя Буреломов один на один с лесостепью.
Внутренний мир Радомира Бурелома в этот утренний час Огненного Рарога окончательно превратился в выжженную, холодную пустыню. Глубокие, мучительные думы тяжёлым грузом легли на его плечи. Измена Кенугарда, ртутный подлог Данилы Дира, уловка хорунжего Чурилы и потеря двух сотен лучших, преданных рынд Рындинского Круга — всё это намертво выжглось в памяти залесского князя.
«Мстислав Соловей и Рорик правы... — мрачно размышлял Радомир, беспрестанно вглядываясь в сумеречный горизонт. — Мир Антея полностью уничтожен, Предвечный договор растоптан шляхетскими саблями. Но славянские корни ещё крепки. Пусть Чурила празднует победу в детинце, пускай ставит свои Вагенбурги у Славутича. Мы вернёмся в Китеж-Град, поднимем все двенадцать волостей Залесья, расчехлим новые огнеруницы Пушкарского приказа Федьки и по весне вместе с ушкуями Буслаева обрушим на эту заморскую скверну такую бурю, от которой треснут готические шпили самого Цезариона!»
Ярополк Клык яростно сплюнул в сухую траву, его лицо пожелтело от праведного гнева:
— Пусть скачут, Радомир! Нам на их лавирование уповать негоже. У нас осталось восемьсот верных, заговорённых клыков Полесья и Залесья. Нам этого хватит, чтобы дойти до Китеж-Града без лиха.
Воевода Огнеслав, тяжело дыша и крепче прижимая ладонь к сочащемуся кровью плечу, глухо, с утробным рыком добавил:
— Истинно так, княже!.. Буреломы не гнутся! Пускай лощёный лех Чурила думает, что Ольга — его главный козырь. Наш род землю держит крепче, чем их купеческие векселя. По коням, братья. Пора возвращаться домой, к Ратибору. Большая война за Тартарию начинается прямо сейчас!
Остатки славянского «чела» — восемьсот израненных, но непокорённых витязей — сомкнули щиты и широким, стремительным галопом устремились на восток по Кенугардскому шляху, исчезая в вековых таёжных дебрях родного Залесья.
В это же время в Большом детинце Кенугарда удушливый пороховой дым медленно поднимался к расписным каменным сводам. Юная шестнадцатилетняя княжна Ольга от всего пережитого ужаса закрыла глаза и упала без чувств в самый первый миг, как только в зале заседаний вспыхнула резня. Когда же она наконец открыла глаза и пришла в себя, то увидела вокруг лишь жуткое побоище: палата была завалена изуродованными мёртвыми телами, а дубовые обломки стола плавали в огромных липких лужах крови. Сердце девушки бешено заколотилось, к горлу подкатил удушливый комок. Дрожа от страха, она тихо, бесшумно поползла по окровавленному настилу, пытаясь укрыться в тени колоннады.
Вдруг прямо к её ногам, тяжело хрипя и пачкая доски багряной пеной, упал умирающий кенугардский боярин. Из его разорванной груди зловеще блестели две глубокие раны от гусарских сабель. Старец судорожно ухватил Ольгу за край дорожного плаща, устремил на неё угасающий взор и, захлёбываясь сукровицей, успел хрипло раскрыть весь подлог:
— Беги, дочечка… Предали нас… Данило ртутью Вождя Гостомысла извёл, а Сейм Междуморья нас в гроб живьём заколачивает… Беги… — прохрипел он и замер, навсегда испустив дух.
Ольга оцепенела, её лицо сделалось белым, как погребальный саван. Но не успела она отползти от покойника, как её хрупкое плечо мёртвой хваткой схватила грубая рука в латной перчатке.
Резким рывком её вздёрнули на ноги. Перед ней стоял хорунжий Чурила, на чьих зеркальных латах алели свежие брызги славянской крови. На его красивом, холёном лице играла леденящая, сытая шляхетская ухмылка:
— Ну что, красная девица?.. — вкрадчиво, с хищной издёвкой прошептал Чурила, заглядывая в её полные слёз глаза. — Всё ещё любишь меня? Всё ещё грезишь о благородных рыцарях лехов из твоих замшелых свитков?
Ольга задрожала всем телом, в её груди нарастала дикая, удушливая смесь первородного ужаса и омерзения. Образ прекрасного авантюриста из книжных грёз в одно мгновение рассыпался в прах, обнажив зловещее лицо безжалостного убийцы.
Тут же к ним, оправляя измятый шёлк кафтана, вальяжно подошёл сам Данило Дир, верховный воевода Добрыня Любечанин, зажимающий раненное Радомиром бедро, и фанатичный епископ Никоней, всё ещё сжимающий серебряный Крестоциркуль. Затем под каменные своды палаты широким победным маршем вошёл гетман Шуйский, мазовецкий воевода и… пан Стефан Смиглы.
Завидев одноглазого мясника со шрамом, Ольга едва не закричала от шока: перед ней стоял тот самый лесной лиходей, на которого они наткнулись по дороге в Кенугард. Одноглазый гетман Стефан Смиглы грубо оскалился своим единственным глазом, глумливо поклонился и хрипло расхохотался:
— Ха-ха-ха! Я не забыл про вас, Буреломы! Старая засека в Медвежьей Топи вам больше не укрытие!
Данило Дир, сияя от алчного, сытого удовлетворения, повернулся к молодому хорунжему и громко провозгласил на весь зал:
— Чурила Корчинский! Я сдержал своё слово! Кенугардская Рада полностью очищена от залесских смутьянов, а девка Буреломов у нас в капкане! Я признан единственным легитимным Вождем Тартарии! И вы тоже… теперь чего вы от нас хотите? Каков твой тактический план, коронный рыцарь?
Чурила Плёнков Корчинский медленно обвёл взглядом присутствующих, его тёмные глаза зажглись фанатичным огнём, а пальцы ещё крепче сжали эфес:
— Мой план прост и жёсток, паны! Кенугардская дружина Данилы, полковая рать Льва Лембергского и мои собственные силы… — Корчинский на миг замолчал, проводя в уме строгую воинскую выверку уцелевшего кулака после резни: — Учитывая, что в Слободе и оврагах у нас осталось ровно две тысячи мазовецких штыков и панцирных казаков Шуйского, да в самом городе четыре сотни моих гусар, плюс четыреста семьдесят один уцелевший мидгардский наёмник — аркебузиры и рейтары Дира, не считая его кенугардских гридней! Итого у нас в кулаке строго две тысячи восемьсот семьдесят один регулярный заморский клинок и мушкет! Мы соберём эту лавину в один нерушимый кулак и нанесём сокрушительный, упреждающий удар по Ягеллонам на Западе и Чернокрылам на Севере! Мы выжжем Сейм Междуморья, подчиним Остбалтский рейл и заставим весь Континент преклониться перед Вселенской Дланью Архитектора!
Реакция заговорщиков была восторженной. Гетман Шуйский и мазовецкий воевода победоносно вскинули сабли, епископ Никоней зашептал священные заговоры очищения, а Данило Дир довольно затеребил золотую цепь на шее, радуясь, что вавельская сталь обеспечит ему легитимность. Заговор Корчинских обрёл свою финальную, кровавую форму, утягивая расколотый мир в пучину тотальной пороховой войны.
Двадцать девятое червеня 111 года ОВТ. Сутки спустя после Кенугардской трагедии.
Сухой степной зной Огненного Рарога, казалось, окончательно выжег Антскую равнину, превращая Кенугардский шлях в бесконечную пыльную колею, пропитанную гарью и предчувствием большой усобицы. Объединённый Передовой конвой Радомира Бурелома и полесского князя Ярополка Клыка продвигался на восток, к спасительным засекам родного Залесья, но этот марш походил на затяжную, изнурительную агонию.
Математика потерь славянского «чела» продолжала неумолимо и горько множиться. Только за одну эту бесконечную, удушливую ночь от глубоких рубленых ран, лихорадки и предельной усталости прямо в сёдлах умерло ровно десять верных гридней. Их остывшие тела славяне хоронили урывками, прямо в придорожном ковыле, наскоро засыпая сухой землёй и даже не имея времени, чтобы высечь руны памяти на детовских щитах. Всего под рукой Радомира и Ярополка осталось семьсот девяносто боеспособных витязей, из которых каждый второй был изранен шляхетскими саблями.
Идти было невыносимо тяжело. Словно почуяв слабость Буреломов и скорый крах Предвечного договора Антея, Кенугардский тракт умылся хтонической гнилью. В лесистых оврагах и вдоль пересохших меж стали повсеместно попадаться хищные ватаги лесных разбойников и лиходеев, кои алчно скалились на поредевшие славянские хоругви, выжидая момент для налёта.
