Потери Буреломов были горькими: прямо на дубовом настиле площади, намертво сжимая древки знамён, двое младших рынд Буреломов лежали убитыми, их белоснежные кафтаны были залиты кровью. Но и враг заплатил дорогую цену: тут же подле них чёрными грудами железа валялся целый десяток убитых ландскнехтов.
«Чурила обвёл нас, как детей... Шляхетская петля затянулась, — мрачно и тяжело размышлял Радомир Бурелом, отбивая очередной сабельный удар. — Кенугард утонул в измене. Завещанный Антеем мир окончательно сожжён ртутью и шляхетским золотом. Теперь — только полная, беспощадная война!»
Радомир, Огнеслав, Ярополк и Святогор, тяжело дыша среди пороховой гари, с ходу сели на коней. Зажав раненых в кольцо, их дружины начали яростно пробиваться из восставшего Кенугарда. Копыта жеребцов взрывали окровавленную пыль улиц, пока славянские клинки кромсали наседающих ландскнехтов, казаков Смиглого, Крылатых Гусар и обезумевшую чернь.
Потери множились среди славян с каждой верстой. Половина рынд Рындинского Круга погибла в этой кромешной уличной кутерьме, закрывая князя своими телами; замертво падали и верные дружинники Радомира, и яростные полешане Ярополка. Мидгардские ландскнехты, засевшие на перекрёстках, споро делали залпы из аркебуз, в упор убивая славянских витязей и кося коней. Всего из двух тысяч ратников, начавших Раду, вырваться из Кенугардской петли удалось едва восьми сотням израненных бойцов.
Вскоре, загоняя коней, остатки сил вырвались из Кенугарда в открытую лесостепь. Радомир Бурелом тяжело обернулся в седле, осадив взмыленного жеребца. Позади, над златоглавой столицей антов, клубился жирный дым, в городе слышались истошные крики, частые выстрелы мушкетов и шли страшные пожары, пожиравшие посады.
Вдруг Ярополк Клык, ошарашенно оглядев поредевший конвой, истошно крикнул, сорвав голос:
— Радомир!.. А где же Ольга?! Боже, она там осталась, в детинце!..
Радомир побледнел до синевы, его сердце бешено заколотилось, и он хотел уже было дико развернуть назад своего коня, чтобы лететь обратно в полыхающий ад. Но раненый Огнеслав, превозмогая жгучую боль в плече, мёртвой хваткой вцепился в поводья княжеского жеребца и глухо рыкнул:
— Тише, княже!.. Осади коня! Погубишь остатки рати! Зри на просеку, ховайтесь!
Славяне споро и бесшумно скрылись в густой листве придорожной дубравы. Прямо с севера, перекрывая Кенугардский шлях, грозным и монолитным маршем шло колоссальное войско. Над конными шеренгами лениво полоскались багряные стяги и штандарты Сейма, в центре которых горел герб Дома Корчинских — коронованный орёл Междуморья под строгим Крестоциркулем.
Святогор, прижав ладонь к окровавленному плечу, потрясённо прошептал сквозь зубы:
— О, смотрите… Это же шляхта!.. В лоб мы точно не пробьёмся назад, Радомир!
А мимо дубравы шло огромное, регулярное войско шляхты. Вальяжно гарцевали Крылатые Гусары, громыхали мушкетами наёмники Остбалтии и пешие жолнеры, а следом продвигались три Огненных Вагенбурга — окованные железом тяжёлые телеги с пушками. Панцирные казаки шли в авангарде, а впереди конного строя ехали двое предводителей — гетман Шуйский в тёмном плаще и мазовецкий воевода в зеркальной вестготской броне.
Святогор Полесский, тактически выверив силу чужого заслона, осторожно положил руку на плечо сокрушённого Радомира и веско произнёс:
— За Ольгу не бойтесь, княже! Она княжна, причём потомственная и знатного, великого рода Буреломов и Клыков! Данило Дир и Чурила, конечно, последние негодяи и убийцы, но они точно не дураки, чтобы проливать кровь девки. Убивать они её не будут — Ольга теперь главный, бесценный козырь для них, чтобы шантажировать Залесье и Полесье! А сейчас нам придётся отступить к Китеж-Граду. К огромному сожалению, Радомир, нужно уводить остатки полков и готовить Пушкарский приказ к большой, тотальной войне.
Радомир Бурелом до крови закусил губу, провожая мёртвым взглядом блестящие перья гусар Шуйского. Шляхетская петля затянулась на горле Кенугарда, Ольга оказалась в плену у Корчинского, а раненому славянскому «челу» оставалось лишь одно — уходить на восток, неся весть о начале Великого излома.
Тем временем по Кенугардскому шляху, сминая дорожную пыль, победным латным строем двигалось колоссальное регулярное войско шляхты. Под началом гетмана Шуйского и мазовецкого воеводы шло строго три полка Мазовецкого рушения — восемьсот штыков и сабель, к которым прибавился их первоначальный скрытый заслон в восемь сотен клинков: панцирные казаки, Крылатые Гусары и аркебузиры. Вместе с подошедшими с Запада четырьмя сотнями шляхтичей общая численность этой грозной армии составляла ровно две тысячи профессиональных заморских воинов, везущих за собой три Огненных Вагенбурга.
Эта сверкающая сталью лавина с грохотом копыт вошла в полыхающий Кенугард. У разбитых надвратных застав, посреди пороховой гари, их с диким, хищным оскалом встретил одноглазый пан Стефан Смиглы. Его шёлковый жупан был намертво залит свежей славянской кровью, а раненое стрелой плечо наскоро перевязано холстом.
— Да здраве будет род Корчинского! — глумливо, во весь голос выкрикнул Смиглы, салютуя Шуйскому саблей. — Всё прошло хорошо! Славянское «чело» разбито в пух и прах, Рада умылась кровью, а детинец под нашей полной Дланью! Ха-ха-ха!
Следом за конницей заговорщиков, звеня готическими кирасами, в город мерным маршем входила покорная полковая рать Льва Рыка из Лемберга, окончательно присягнувшая Даниле Диру. Ловушка Междуморья захлопнулась, превращая столицу антов в шляхетский бастион....
Тем временем, далеко за пределами Кенугардских стен, пробираясь глухими лесостепными оврагами и тайно прячась в густой листве дубрав, назад на восток отступали Радомир Бурелом, Огнеслав, Ярополк Клык и раненый Святогор. Тыл их был порублен, кони изнурены, а из двух тысяч отборных ратников, начавших съезд, у Радомира и Ярополка осталось всего восемьсот израненных, способных держать сталь бойцов.</p>
Вдруг из густого подлеска приграничной просеки навстречу конвою бесшумно выехали двое всадников. Это были Мстислав Соловей и Ладожский князь Рорик Нордид, окружённые плотным кольцом уцелевших червонных витязей.
Радомир Бурелом мгновенно осадил жеребца, его ладонь со скрежетом легла на эфес воронёного меча, а в серых глазах зажглось опасное Буреломово бешенство. Огнеслав, кривясь от жгучей боли в пробитом плече, яростно зыркнул на беглецов из-под сурово сдвинутых бровей.
Мстислав Соловей Червонный почтительно, но твёрдо поднял руку в латной рукавице, останавливая залесцев, и глухо, с глубокой вековой обидой в голосе произнёс:
— Простите нам этот манёвр, братья… Но мы наперёд знали, что так и будет. Данило Дир и этот павлин Чурила Плёнков изначально готовили в палатах мясную петлю. Останься мы там — коронные гусары Сейма вырезали бы наши дружины прямо у Стола. Нам пришлось отступить, дабы сберечь клинки для грядущего Излома Континента.
Червонный князь перевёл дыхание, поправив дорожную перевязь, и продолжил, чеканя каждое слово своего Червонного Гамбита:
— Я немедленно ухожу в свои южные владения, к Земле Червонных Вепрей. Буду без промедления посылать быстрых гонцов в портовую Кафию и кочевое Дикое Поле! Купеческие Дожи республики Готия и Совет Банкиров люто ненавидят шляхту Междуморья, их каролюсы и этот проклятый Крестоциркуль Вселенской веры. Мы поднимем южное золото и алхимические бомбарды против Вавеля! Прощайте, братья-славяне! Держите рубежи Залесья!
Мстислав круто развернул коня и вместе со своим пятисотенным полком чёрной молнией растворился в сумеречной дымке шляха.
Следом вперёд продвинулся Рорик Нордид Ладожский, тактически выверяя пути отхода к северным водным путям:
— Я тоже скачу в свою Ладогу, Радомир, — сурово качнул седой головой князь. — Медлить нельзя, Кенугард вероломно сдан. Я тоже тайно пошлю верных послов в бунтующий Хольмгард к Ваську Буслаеву и дикой Вятке! Без их пятисотенной лавины ушкуйников и морских гёзов Кайроса ван Теля нам Остбалтский рубеж от рыцарей Великого Ока не очистить. Нам нужен общий Северный узел. Прощайте!
