Залесский правитель пронзительно зыркнул вслед ушедшей кавалькаде:

— Вспомни его ночной разговор с Огнеславом. Соловей не предал корни, он ведёт свой собственный, суверенный Червонный Гамбит. Прямо сейчас он увёл дружину, чтобы развернуть скрытый тактический таран купеческой Готии! Он хочет использовать южное золото Кафии, чтобы их руками выжечь шляхетскую заразу, коя затевается вокруг Кенугарда. Он убрал своих людей из капкана, но мы уходить не имеем права.

Радомир Бурелом резко и решительно поправив перевязь фамильного меча из воронёной стали и развернулся обратно к дверям гридницы:

— Наш полк из тысячи четырёхсот девяноста шести клинков Старшей Дружины и твои пятьсот полешан остаются единственным монолитным «челом» в Кенугардских палатах. Данило Дир и этот павлин Чурила уверены, что обвели нас вокруг пальца и мы слепы. Пущай думают так и дальше. Нам пора обратно на съезд, Рада возобновляется. Сабли держать наготове, ладони с рукоятей не снимая. Ежели вспыхнет сеча — мы встретим эту бурю лицом к лицу!

Правители Залесья и Полесья безмолвно пожали друг другу руки и тяжёлым, властным шагом направились обратно под каменные своды Большого детинца, совершенно не подозревая, что в этот самый момент скрытая двухтысячная лавина мазовецких мушкетёров и жолнеров Шуйского уже бесшумно выдвинулась из северных оврагов и намертво запирает внешние заставы Кенугарда.

Тяжёлые, окованные медью дубовые двери Большого детинца с глухим стуком затворились за вернувшимися правителями Залесья и Полесья. Съезд возобновлился под раскалёнными каменными сводами в атмосфере звенящей, удушливой тревоги. Пустые кресла Мстислава Соловья и Ладожского князя Рорика Нордида зловеще чернели в полумраке залы, но Данило Дир и епископ Никоней демонстративно делали вид, что не замечают побега союзников. Споры вспыхнули с новой, ещё более яростной силой: старшие и молодые бояре Рады кричали, потрясая берестяными грамотами, а зной Огненного Рарога за окнами, казалось, плавил сам воздух.

В самый разгар этого яростного людского гула двери детинца с грохотом распахнулись. В залу широким, уверенным шагом вошёл хорунжий Чурила Плёнков. На его зеркальном нагруднике багровыми всполохами отразилось пламя свечей, а леопардовая шкура небрежно шуршала по латному плечу. Следом за ним, глухо звеня кованой сталью и шурша орлиными перьями за спинами, монолитной стеной вошли две сотни его регулярных Крылатых Гусар. Рыцари Междуморья мгновенно перекрыли все выходы из палаты.

Чурила Плёнков плавно опустил холёную руку на эфес украшенной бирюзой сабли, дерзко вскинул подбородок и высокомерно возгласил, перекрывая крики бояр:

— Тишина в Раде! Я, как законный представитель другой стороны и коронный хорунжий Сейма, официально отдаю свой голос и сталь за великого князя Данилу Дира!

Не успело эхо его шляхетской речи затихнуть, как со своих лавок синхронно поднялись несколько старших кенугардских бояр, тайно купленных за заморские солиды. Следом за ними, звякнув тяжёлой бронёй, решительно встал угрюмый князь Лев Рык из Лемберга:

— Лемберг поддерживает Данилу! Нам нужен единый закон контракта и Длань Архитектора!

В ту же секунду палата взорвалась криками праведного славянского гнева! Большинство оставшихся бояр Рады и воевод кенугардских волостей в ярости вскочили со своих мест, ударяя кулаками по дубовой плахе стола:

— Да как это так?! Чужеземцы правят славянским съездом?! Это же беспредел! Подлый, гнилой подлог против Предвечного завета Антея! Измена корни ломает!

Чурила Плёнков лишь ледяным, колючим взглядом обвёл кричащих, а на его безусом холёном лице проступила сытая, хищная жестокость истинного леха. Он медленно выхватил саблю из ножен, и её сталь зловеще блеснула в мареве Рарога:

— В таком случае, — процедил сквозь зубы Корчинский, — я официальной волею Сейма объявляю всех, кто прямо сейчас не присягнул на верность Даниле Диру… изменщиками и варварами!

И словно в ответ на его леденящие слова, снаружи, из-за окон-бойниц, со стороны внешнего двора и ворот детинца донеслись истошные человеческие крики, бряцание железа и первые мушкетные выстрелы. Это тайные отряды Смиглого и наёмники, стянутые Никонеем в Слободу, ударили в тыл славянским караулам, отсекая залу от Залесского полка. Ловушка захлопнулась.

— Руби язычников! Накажи неверных! — безумно взревел епископ Никоней, высоко вскидывая серебряный Крестоциркуль.

Две сотни Крылатых Гусар Чурилы с сухим, хищным звоном одновременно обнажили сабли и выставили пики. Сам Кенугардский князь Данило Дир с металлическим скрежетом выхватил свой дорогой меч, а латные рынды его личного круга и верховный воевода Добрыня Любечанин вскинули серебрёные бердыши, нависая над славянским «челом».

— «Корнями держим землю, бурей ломаем сталь!» — громоподобным, рокочущим басом взревел Огнеслав, и этот родовой клич Буреломов громом отозвался под каменными сводами детинца.

Князь Радомир Бурелом стальным, молниеносным движением выхватил фамильный меч из воронёной стали, заслоняя Ольгу. Полесский шурин Ярополк Клык со свистом вытащил длинный клинок, а седобородый великан Святогор с чудовищной силой обрушил свою циклопическую секиру на дубовый стол Собрания, раскалывая его в щепки.

Шестнадцатилетняя княжна Ольга истошно, испуганно закричала, в ужасе прижимая ладони к лицу, когда первые брызги крови окропили выцветший багряный стяг антов.

Началась страшная, хаотичная и кромешная резня прямо в зале заседаний. Сталь с оглушительным скрежетом зазвенела о сталь, гусарские сабли и залесские топоры сшиблись в мёртвых тисках, умывая палату Кенугардского детинца кровью славянских витязей и заморских рыцарей. Великий излом Тартарии перешёл точку возврата.

И начался в палатах Кенугардской Рады страшный, беспощадный бой. Гусары Чурилы Плёнкова и кованая дружина Данилы Дира принялись безжалостно, намертво убивать тех кенугардских бояр, которые пошли против шляхетского подлога, и ту часть городских дружинников, что отказалась предать заветы предков. Зала Собраний, помнившая суды великого Антея, умылась кровью славянских старцев.

Князь Радомир Бурелом бился на передовой, ведомый упрямым бешенством своего рода. Его фамильный воронёный меч со свистом взрезал душный воздух, и в этой кутерьме Радомир уже убил трёх Крылатых Гусар. Полесский князь Ярополк Клык, хладнокровно орудуя клинком, пробивался к выходу во внутренний двор. Но в этот самый момент ситуация усугубилась стократно: в детинец сквозь резные окна и распахнутые боковые двери лавиной лезли мидгардские ландскнехты — те самые заморские наёмники в ярких камзолах, которые сопровождали караван от самого Китеж-Града.

Один из них навскидку вскинул тяжёлую аркебузу, выстрелил и попал в плечо Святогору. Полесский великан покачнулся, кровь брызнула на его доспех, но Святогор лишь яростно оскалился, размахнулся своей циклопической секирой и одним страшным ударом начисто снёс голову наглому наёмнику.

Затем Огнеслав сошёлся с Добрыней Любечанином. Два могучих славянских исполина, рождённые для великих битв, рубили друг друга с утробным рыком, не ведая пощады. Но тут раздался ещё один коварный выстрел — пуля пробила Огнеславу правое плечо, выбив булаву из ослабевших пальцев, и великий рында тяжело упал на колено. Его мгновенно окружило трое ландскнехтов и воевода Добрыня Любечанин, занося сталь для неминуемого удара.

Но Радомир, заметив гибель побратима, совершил безумный тактический прыжок и ворвался в кольцо врагов. Уверенно сразив двоих наёмников хлёсткими выпадами меча, он наотмашь ранил Добрыню, заставив кенугардского богатыря взвыть и отступить назад. Радомир подхватил окровавленного Огнеслава и помог воеводе подняться. Сплотившись вокруг Ярополка и Святогора, они сумели пробить плотный заслон Междуморья и с боем выбиться из заблокированных палат детинца на выход.

На улице они увидели кромешную, страшную бойню.

Весь внутренний двор детинца кипел в огне и пороховом дыму. Мидгардские ландскнехты Заморской слободы и панцирные казаки заговора Смиглого насмерть бились со Старшей Дружиной Радомира и полесскими гриднями Ярополка. Славянские витязи намертво держали круговую оборону у коновязей, выставив стену щитов. Тут же на штурм пришла фанатичная чернь, подстрекаемая епископом Никонеем: погромщики с топорами и кольями лезли прямо на славянские клинки. Радомир яростно и люто рубил их, пробивая дорогу к своим хоругвям.